Как‑то вечером, когда матушка Евдокия проделала все, что нужно, и мы, по обыкновению, сели пить чай, моя мама спросила ее: «Благостная, не сердись, скажи мне мое будущее, очень тебя прошу».Евдокия вначале насупилась, видно, не понравилась ей просьба мамы, но потом смягчилась и стала говорить. При этом ее лицо стало как бы каменным, ни одна мышца не дрогнула – маска, да и только. Глаза смотрели прямо, но как‑то мимо нас. Из сказанного я тогда поняла, что мама потеряет в один год и брата, и мужа, когда ей исполнится сорок лет. Проживет шестьдесят два года и умрет от воспаления легких. Сказала также, что я, ее дочь, проживу восемьдесят четыре года, и у меня будет восемь внуков и четверо детей. Сначала я выйду замуж за нищего студента, но тот бросит меня через год, и я выйду замуж во второй раз. Она говорила еще много, но про то велела никому не рассказывать. Все слова матушки Евдокии сбылись.
«Все сбылось, что она говорила»
Рассказ Ольги В.
Всей своей жизнью я обязана вашей бабушке Евдокии. Был у меня такой невыносимо горький час, что я решила покончить с собой. Я приготовила яд и пошла на кладбище проститься с покойной матерью своей. Сижу на могиле и плачу. Подходит ко мне очень старая женщина, в руках корзина, накрытая платком. Поздоровалась, постояла молча и говорит:– То, что ты удумала, грех великий. Горе твое, конечно, большое. Но нет в этом мире ничего, что не прошло бы рано или поздно. Пройдет и твое горе.Положила она на землю палку и продолжила:– Сейчас ты перешагнешь через палку и пойдешь домой. Вся твоя печаль останется по ту сторону палки. У тебя будет еще муж, ребенок и интересная работа. Ты еще будешь счастлива, вот увидишь.– А почему я должна вам верить, может это неправда? Кто вы? – спросила я, раздражаясь, что даже здесь, на кладбище, мне нет покоя.– Меня зовут Евдокия, я раба Божья, – ответила она, – помогаю людям, чем могу. Я всю твою жизнь вижу, но не от дьявола, а от Господа нашего. Перешагни через палку, оставь горе и уходи.Я заплакала и сказала, что все равно умру, яд у меня уже готов, и я все решила.– А маме твоей ты поверила бы?– Да, ей поверила бы, но ее нет больше. Прошу вас, отойдите от меня, оставьте меня в покое, дайте мне проститься с матерью, – сказала я, а потом, не зная почему, приняла из ее рук воду и выпила ее.То, что произошло дальше, невозможно передать никакими словами, но все же я попытаюсь объяснить свои ощущения, которые не забыла до сих пор. Назвать это сном нельзя, так как я уверена, что в тот момент не спала. Но и явью назвать не могу – сочтут ведь, что это бред сумасшедшего.Воздух вокруг меня начал колебаться, как от раскаленного асфальта, что обычно бывает в сильную жару. Но при этом стало зябко, как будто резко понизилась температура. Я сидела на лавочке около маминой могилы, и вдруг передо мной возникло некое подобие густого облака. Оно сжималось и разжималось. Постепенно стали
проступать очертания человеческой фигуры, и я разглядела маму. Эмоций у меня не было. Я была как‑то странно спокойна для такого случая. Словно я находилась в трансе или же под гипнозом. Рука Евдокии лежала у меня на правом плече. Сама она стояла у меня за спиной. По мере того как из облака все четче вырисовывался образ моей мамы, ее рука сильней сдавливала мое плечо.
Сказать, что мамин силуэт стоял на одном месте, нельзя: он едва заметно парил в воздухе. Потом раздался голос. В нем было столько нежности, столько материнской любви! Так можно говорить, только зная, что свидание это – единственное и желанное до невозможности. Свидание матери и ребенка, которые должны разлучиться навсегда.
– Оленька, деточка моя милая, заклинаю тебя, живи! Не погуби своей души, Оленька!..
Я, так мне кажется, всем телом рванулась навстречу моей маме, к голубке моей ненаглядной. Но я не сдвинулась с места и не пошевелилась, потому что рука Евдокии стерегла меня. От необъяснимой ее силы я даже не пошевелилась. Да, видно, и нельзя было этого делать.
Потом все исчезло. Когда я пришла в себя, мама по‑прежнему смотрела на меня с фотографии. По цветку на могиле ползла божья коровка. Щебет птиц и легкое дуновение теплого ветра. Душа моя ликовала. Господи, думала я, какую поддержку оказал Ты мне, чтобы я не погубила свою душу. Слезы лились из моих глаз. Я повернулась к Евдокии. На ней не было лица. Она была серо‑белая, как будто только что выплеснула всю свою кровь и энергию. Я не нашла слов благодарности. Да и какими словами можно отблагодарить за возвращение жизни, за встречу с матерью, которую не видела долгие, долгие годы.
Я перешагнула через палку, которую положила на землю Евдокия, и пошла к выходу, но, не выдержав, оглянулась. Евдокия стояла, облокотившись о мамину оградку, и смотрела мне вслед. Губы ее едва шевелились. «Господи, да как же я ухожу вот так, ничего ей не сказав», – ужаснулась я.
– За кого мне молить Бога? – спросила я и услышала: – Степановы мы по роду нашему. В миру я Евдокия. Иди с Богом, Ольга, и не греши.
Больше я ее никогда не видела. Все сбылось, что она говорила. Я занимаю хорошую должность. У меня есть семья. С ужасом думаю, что не было бы моих любимых детей, если бы я тогда наложила на себя руки. Я очень долго искала ее и поняла
, что речь идет о Вашей бабушке, Наталья Ивановна, только тогда, когда познакомилась с Вашими книгами. Как хорошо, что наш род не прервался по воле Божьей. Уверена, что Господь дает таких, как Вы и Ваша бабушка, для того, чтобы у черты гибели нам могли протянуть руку помощи и спасения.
Рассказ монахов
Из письма:«Было это давно, еще до войны. Мы с братом Семеном ездили по свечным делам. В поезде познакомились с женщиной, она возвращалась от какой‑то Евдокии Степановой. Мы наслушались таких удивительных историй, что решили зайти к Евдокии, благо дела наши были в том же месте, где она жила. Адрес нам женщина дала.Отстояв очередь, мы попали к ней в дом. И вот что странно, мне сразу показалось, что стал маленький‑маленький, ростом с табуретку, наверное. Такое же ощущение было и у моего брата Семена, как он мне позже сказал.Евдокия заговорила тихим, но строгим голосом: “Негоже время тратить на любопытство, – сказала она, – время молиться, а не блукать”.Велела передать игумену, что война скоро будет, но съезжать из монастыря никуда не нужно, так как он уцелеет. Сказала, что у брата Семена много грешных мыслей и что он должен молитвами отгонять их прочь. Еще она выполнила нашу просьбу и сказала, кто сколько проживет.– Ты, Филарет, доживешь до семидесяти пяти лет, а ты, Семен, умрешь на третий день после окончания войны от тифа.Все так и было. Семен заболел тифом и умер двенадцатого мая 1945 года. Но это было позже. А тогда, едва мы отошли от дома Евдокии, стали спорить, врет она или вправду прозорливая. Семен говорил: “Поди, наслушалась слухов о войне, вот и вещает”. Я же ей почему‑то поверил. Мне потом часто снилась эта комната с иконами и вышивками и глаза Евдокии, умные и строгие, как на иконе.Прости меня, Господи. Я верю, что она была послана Тобой в помощь людям. Да, вот еще что: когда Семен заболел тифом, то сказал: “Ну все, скоро умру. Правду, видно, сказала Евдокия”.Бабушка учила меня не только травным и заговорным делам, но и уму‑разуму, наставляя и приводя всяческие примеры. За все время учения я услышала от нее множество чудесных и, на первый взгляд, даже невозможных случаев, которые происходили при ней или до нее. Но и эти удивительные случаи она пересказывала не ради моей потехи, а для пользы учения, потому что к каждому такому рассказу она тут же давала мне необходимые под них обереги, молитвы, шепотки и заклинания, говоря при этом: «У судьбы дорожек много, вдруг у кого такое же случится, а ты будешь знать, как помочь в этой ситуации!»