Понтий Пилат из честного чиновника, функционера, элемента государственного механизма В ранних редакциях это обстоятельство встроенности и подчиненности всячески подчеркивается: «А объем моей власти ограничен, ограничен, ограничен, как все на свете! Ограничен!» [(1): 57]., который не рискнул нарушить дурной закон своего государства и тем погубил невинного мечтателя, превращается -- мы уже говорили об этом в более ранней работе [Михайлик 2004] -- в человека, который пожертвовал другим вместо себя в состоянии персонального, адресного смертного страха.
Страшная смерть Иешуа теперь не предопределена извечным родовым столкновением «царства истины» и земной власти как таковой, а складывается из корыстного предательства одного человека, оправданных страхов двух других, добросовестной ошибки третьего.
Иуда из лучшего сыщика в Ершалаиме -- т. е. функционера системы, враждебной Иешуа по определению -- становится обыкновенным платным доносчиком, корыстолюбивым, влюбленным в роковую женщину, т. е. частным же лицом, одержимым ершалаимской версией квартирного вопроса. Гибридом Майгеля и Алоизия Могарыча. Умирая, Иуда исчезает из истории бесследно, не появляясь даже на балу у Сатаны -- возможно, потому что (в отличие от Пилата) совершенно не ведал, что творил. Собственно, барон Майгель, кажется, служит его жерт- вой-заместителем -- настолько это место оказывается в романе пусто Вне зависимости от того, послужил ли источником вдохновения бывший барон Б. С. Штейгер, действительно работавший с иностранцами, или литературовед М. Г Май- зель -- который, как в свое время установил М. Н. Золотоносов [1995: 44-45], называл произведения Булгакова «апологией чистой белогвардейщины» (см. «апологию Иисуса Христа» и «пилатчину» в романе), -- к концу 1937 г. оба были мертвы, и причиной смерти обоих являлся советский строй в лице своих карательных органов. Булгаков был осведомлен об этих происшествиях, но сцену из романа не убрал -- и, таким образом, смерть от рук нечистой силы в пределах романа служит как бы мотивировкой расстрела в реальном мире..
Следующий структурный сдвиг, связанный с романом в романе, произойдет в последней редакции. И значение его трудно переоценить. Посреди «современной», «московской» сцены, описывая «Грибоедов» и явление предполагаемого пирата, Арчибальда Арчибальдовича, повествование вдруг сделает неожиданный поворот:
Нет ничего, и ничего и не было! Вон, чахлая липа есть, есть чугунная решетка, и за ней бульвар... И плавится лед в вазочке, и видны за соседним столиком налитые кровью чьи-то бычьи глаза, и страшно, страшно. О боги, боги мои, яду мне, яду!., (разрядка моя. -- Е. М.) Поворот этот явно задумывался раньше, уже в третьей правке к редакции 1938 г. присутствуют слова «о, боги! Да убейте же меня!» [(2): 173]. [(2): 177].
Эту фразу, уже прозвучавшую в первой главе романа-в-романе, произносит не Пилат, не Мастер и даже не Иванушка -- это говорит автор Рассказчик в ранних версиях появлялся практически с самого начала -- в частности, именно он разъяснял в черновиках образца 1931 г, что лгут слухи и ни в какой правый уклон Берлиоз не впадал, аргументируя это, например, так: «Но, мне-то уж лучше известно, чем Ухлобьеву .» [(1): 124], но организацией романа в единое целое занимался не он..
Отныне главным направляющим элементом текста является не дьявол, а лицо куда менее могучее и неуязвимое. Теперь именно он будет с увлечением описывать меню знаменитого «грибоедовского» ресторана, перечислять злоключения обитателей «нехорошей» квартиры номер 50, сам себя останавливать очередным «довольно», называть собственное повествование «правдивым» и переключать это повествование с одной сюжетной линии на другую прямым обращением «за мной, читатель». Автор начнет строить систему отражений, воспроизводящихся мотивов, персонажей-двойников, сделает соединительной тканью собственную виртуозную речь. Он как бы отнимает у нечистой силы власть над течением повествования.
Как следствие всех этих подвижек, меняется и статус Воланда.
В ранних редакциях разнообразные проделки дьявола, а затем и его свиты, последовательное уничтожение подвернувшихся под руку людей и институций, фокусы с фальшивыми купюрами Которые, между прочим, в ранних версиях превращались не только в иностранную валюту или резаную бумагу, но и в «троцкистские прокламации самого омерзительного свойства» [(1): 37] -- воистину безотказный способ организовать хранящему такие бумаги неприятности практически в любом объеме. и мелкая месть ненавистному городу были всего лишь прелюдией для всепоглощающих пожара и сражения.
Вопрос, чем Воланду не угодил театр «Кабарэ»/ «Варьете» со всем разнообразным руководящим составом, при том что в Москве того времени с легкостью можно было найти людей куда более страшных и вредоносных, в применении к ранним редакциям не имел смысла -- с этими более страшными людьми под конец романа происходили вещи много похуже скандала на рабочем месте, ареста за распространение фальшивых червонцев или мгновенной ссылки во Владикавказ.
Но в последней редакции советская власть и даже ее хватательные отростки для дьявола и компании --
а) источник мелких, легко преодолимых помех («А это нас арестовывать идут»);
б) предмет развлечения (см. перестрелку Бегемота с чекистами, в которой, заметим, жульническим образом остался невредим не только кот. Чекисты из врагов, подлежащих истреблению, мутировали в граждан при исполнении, каковых уважающей себя нечисти без конкретной персональной причины убивать не положено);
в) и -- что куда интересней -- инструмент, позволяющий надежно решать мелкие бытовые сатанинские проблемы.
Последнее обстоятельство, заметим, носит характер решительно и разрушительно антисоветский: если в легендах грешники прибегали к помощи Сатаны, чтобы избавиться от неугодных, то в булгаковском романе Коровьеву достаточно состряпать один донос -- и члены мешающего Воланду домоуправления начинают бесследно исчезать один за другим безо всякого дальнейшего вмешательства со стороны Сатаны или его свиты (при этом действия государственной машины носят характер автоматический и предсказуемый). Таким образом, карательные органы в романе исполняют функцию нечистой силы по отношению к самой нечистой силе.
В какие-либо иные отношения с государственной машиной Воланд уже не вступает -- как не вступал в них с режимом императора Тиберия.
Единственный же сохранившийся в последних редакциях романа осколок былой битвы с частями Красной армии на Воробьевых горах -- пресловутый «стремительно приближающийся аэроплан» -- настолько изменил значение, вылетев из общего контекста сражения, что породил уже обсуждавшееся поразительное толкование В. И. Лосева, будто бы Воланд положительно отзывался о Сталине [Лосев 2006: 1005].
В ранних редакциях такую контаминацию невозможно себе представить -- собственно, по ее наличию уже можно судить о том, насколько сдвинулась позиция Воланда относительно советской власти.
Вслед за нею начинает меняться и позиция булгаковского дьявола относительно Неба. Если еще в редакции 1936 г. Воланд говорит герою (которого к тому моменту уже называют Мастером), что намерен ходатайствовать перед высшей силой о прощении Коровьева, то в позднейших версиях инерция культуры возвращает Тьму и Свет к противостоянию и -- как следствие -- Воланд теряет способность миловать самостоятельно (хотя по-прежнему высоко ценит это качество -- несмотря на все внешнее недовольство).
Воланд также более не вершит суд над мертвыми -- мотив крайне важный для Булгакова.
Нам также кажется, что примерно в это же время начинает меняться в тексте и роль изображаемого в нем насилия. В ранних редакциях издевательская справедливость, творимая визитерами, как мы уже говорили, одобрена и санкционирована всеми мыслимыми инстанциями, а комические расправы над мелкими функционерами и разнообразными совращенными на те или иные преступления выглядят относительно соразмерно на фоне великого пожара.
Но в отсутствие этого пожара чем дальше, тем больше средства, применяемые Воландом и его шайкой, приобретают дополнительную окраску издевательской избыточности. Воланд ценит милосердие и сочувствует ему, но сам он -- представитель иного ведомства, могущество его слишком велико и слишком несоразмерно человеку. И люди, пусть и по собственной вине оказавшиеся в полной власти этого могущества, от Фриды до -- неожиданно -- Берлиоза, вызывают уже скорее сострадание, нежели злорадство:
-- Михаил Александрович, -- негромко обратился Воланд к голове, и тогда веки убитого приподнялись, и на мертвом лице Маргарита, содрогнувшись, увидела живые, полные мысли и страдания глаза [(2): 727].
Да и цена этой справедливости тоже вызывает вопросы -- ведь даже такое относительно невинное действие, как разгром квартиры критика Латунского, не обходится без пострадавших гражданских лиц -- перепуганного четырехлетнего мальчика, брошенного взрослыми в квартире («Я боюсь, -- повторил мальчик и задрожал» [(2): 705]), что уж говорить о последствиях арестов.
Фактически в последних редакциях Сатана возвращается к своей ветхозаветной роли штатного искусителя, испытателя, противоречащего, ре- визора Провести полную параллель с дьяволом посленовозаветным мешает, например, уже упомянутое обстоятельство, что Воланд регулярно испытывает окружающих на готовность проявить то самое милосердие -- и остается доволен, если добивается успеха. Собственно, Маргарита получила Мастера обратно только после того, как пожертвовала своим шансом (и, как она считала, своей душой), чтобы избавить от наказания совершенно постороннего человека -- Фриду (причем возникает эта сюжетная линия сравнительно поздно, раз появившись в развернутом виде, уже из текста не исчезает, и, соответственно, версия о том, что это -- осколок исходной трактовки образа Воланда, представляется нам маловероятной)., трикстера, представителя обвинения. Завершение этого процесса фиксируется появлением эпиграфа «Я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно свершает благо».
Но этот же поворот превращает место действия романа в мир, в котором -- как и в мире «Фауста» -- предметом работы дьявола является не уничтожение социально выморочных территорий и возвращение их небытию, а личная нечестность, частная ложь, конкретное предательство. В мир, где эти вещи все еще значимы, несмотря на испортивший людей квартирный вопрос Напомним, что Коровьев, спровоцировав ложным доносом серию арестов в домоуправлении, фактически демонстрирует читателям наиболее действенный -- здесь и сейчас -- способ разрешения этого вопроса.. В мир, где скрупулезно зафиксированные местные особенности Москвы образца тридцатых (со страшными трамваями и не менее страшным «очень коротко ответил откуда» [(2): 768]) поставлены в исторический контекст -- и не выглядят в этом контексте сколько-нибудь уникальными. Где печати на дверях Берлиоза, которых так пугается Лиходеев, висят в контексте «закона об оскорблении величия». Где Коровьев и Абадонна -- в версии 1937/1938 г. -- приносят Маргарите извинения за предательскую резню, произошедшую на предыдущем торжестве с ее участием -- во время Варфоломеевской ночи, а сам бал ста королей и появление на нем современников автора -- например, товарища Ягоды с коллегой Что характерно, впервые эти эпизодические персонажи возникают в версии 1937/1938 г. Многие исследователи отмечали, что на Московском процессе именно Ягоде и его секретарю Буланову было предъявлено обвинение в попытке убить Ежова, обрызгав стены ядом. Белобровцева и Кульюс [2007: 136] указывают, что впервые эта связь была установлена Марией Ламперини в 1984 г. -- служат неким косвенным свидетельством общей обыденности московских и советских обстоятельств, по крайней мере, по меркам Сатаны.
Оказывается, что это все-таки город, где пока еще важно, кто кого и почему предал или не предал; кто написал донос, кто взял взятку, кто готов подобрать и не отдать чужую вещь или прописаться в чужой квартире, а кто -- все-таки нет.
Как следствие, пожары уже не карают столицу целиком, а только изымают из бытия несколько конкретных локаций, связанных с личной памятью героев («Гори, гори, прежняя жизнь!» [(2): 795]). Собственно, создается впечатление, что та рукопись, которую просили разобрать профессора Воланда, в действительности принадлежит не Герберту Аврилакскому, а совершенно иному лицу, а все прочие московские обстоятельства, даже самые важные и страшные, вторичны по отношению к ней и ее истории.
И с каждой следующей редакцией все более определенным становится вердикт, выносимый Воландом в театре. В финальной версии:
-- Ну что же, -- задумчиво отозвался тот, -- они -- люди как люди.
Любят деньги, но ведь это всегда было... Человечество любит деньги, из чего бы те ни были сделаны, -- из кожи ли, из бумаги ли, из бронзы или золота. Ну, легкомысленны... ну, что ж... и милосердие иногда стучится в их сердца... обыкновенные люди... В общем, напоминают прежних... квартирный вопрос только испортил их [(2): 627].
Возвращение Сатаны к прямым служебным (пусть и ветхозаветным) обязанностям знаменует в рамках романа превращение Советской России в мир до, а не после конца света. Это более не форма небытия, наступившего после общей катастрофы и преступным образом отказывающегося осознать свою природу, небытия, которое Булгаков десятилетиями пытался описать и назвать по имени, а все-таки форма какой-то жизни, размещенная в истории.
Нам представляется важным, что именно на этой стадии из текста окончательно исчезают и прямые упоминания о Гражданской войне как недавнем прошлом, отбрасывающем тень на настоящее. В ранних вариантах -- как и в фантастических повестях -- эта война, никоим образом не являясь частью действия, присутствует фоново, в виде непременного эха. Например:
Нужно сказать, что обретший дополнительные валентности текст, как и положено роману о дьяволе, отбросил тень не только на настоящее и будущее, но и на прошлое.
Исследователи строили -- и, вероятно, еще будут строить -- немало гипотез о происхождении Коровьева-персонажа, его странного псевдонима и не менее странной истории о неудачном каламбуре, после которого автору пришлось прошутить несколько дольше, чем он считал возможным. Позволим себе добавить дров в эту поленницу.