Эволюция жизненного пути героя измеряется пространственными категориями бессмертного творения великого флорентийца Данте, в облике которого и предстает в конечном итоге лирический герой, подобно своему прототипу, совершающий путешествие (земной путь) «от Райского сада до черных котлов Вельзевулова ада». Противоположная описанной в «Божественной комедии» траектория движения (из рая в ад) сменяется в конце стихотворения «дантовой» (из ада в рай): герой мечтает о христианском рае, Гефсиманском саде, описанном в Библии, что вполне соответствует христианскому мироощущению, в основе которого - вера в загробную жизнь души: «На развалинах Трои лежу, недвижим, / в ожиданье последней / ахейской атаки. / <…> / все мне чудится, будто бы вновь / шелестит надо мною листва / Гефсиманского сада, / Эдемского сада, / того незабвенного сада» [1, с. 292]. Стихотворение от начала до конца построено на антитезе «божественного - демонического», «высокого - низкого», «возвышенного - обыденного». Трансформации подвергается и «вневременной, многоипостасный» герой, и пространство «лирического поиска», и координаты его движения в земном и загробном мире.
Старик Харон, перевозчик душ дантовой преисподней, «вечный образ» поэзии акмеизма и неоакмеизма, упомянут Ю. Левитанским в стихотворении «Послание юным друзьям», в котором поэт прозревает и подробно описывает свою клиническую смерть и ее мужественное преодоление во имя жизни: «Старец Харон над темною той рекою / ласково так помахивал мне рукою - / дескать, иди сюда, ничего не бойся, / вот, дескать, лодочка, сядем, мол, да поедем… / Как я цеплялся жадно за каждый кустик! / Как я ногтями в землю впивался эту! / Нет, повторял в беспамятстве, не поеду! / Здесь, говорил я, здесь хочу оставаться!» [1, с. 299]. Ниточка жизни, зыбкая, но прекрасная, оказывается способна победить смерть, и поэт воспевает, подобно С. Городецкому, этот красочный мир, «имеющий форму, вес и время», и отвергает альтернативу: «Да, говорю, прекрасна и бесподобна, / как там ни своевольна и ни строптива - / ибо к тому же знаю весьма подробно, / что собой представляет альтернатива…» [1, с. 300]. Поэт здесь - Сверхчеловек, впервые приоткрывший завесу тайны жизни и смерти и способный проникнуть в потусторонний мир.
В стихотворении «Откуда вы приходите, слова…» художественное творчество приравнивается к работе допотопного пращура, а сам поэт-художник уподобляется Адаму, призванному дать номинации предметам природы (травам, деревьям, лесу, птицам). Рождение божественного Слова-Логоса - это рождение дерева, корни которого уходят в глубину истории, глубину тысячелетий: «Слова - они, наверное, корнями, / как дерева, / уходят в глубину…» [1, с. 7]. Здесь мировоззрение Ю. Левитанского максимально приближено к мифопоэтике Арс. Тарковского, которого поэт считает своим духовным учителем (стихотворение «Памяти Арсения Тарковского»), в частности, к стихотворению «Словарь» Арс. Тарковского, в котором образ дерева олицетворяет собой «пречистый Глагол», родословное древо великого русского языка.
Содержанием и тематическими доминантами поэтических сборников Ю. Левитанского является собственно поэзия, аrs poetica, музыка слов, «евангелье от Сизифа», по меткому выражению самого автора. Стихи Ю. Левитанского пронизаны тонким лиризмом, особым ритмом, в области поэтической стилистики - виртуозной игрой глаголами («Дождь идет. / Человек по улице идет» _ в стихотворении «Время слепых дождей. Фрагменты сценария» ), и уникально долго длящимися строками.
Попытка осмыслить время в его неразрывной целостности, циклической нераздельности исторических пластов, вслед за девизом А. Ахматовой «My future is in my past» («Мое будущее содержится в моем прошлом»), начертанном на гербе Фонтанного дома, предпринята в поэзии Ю. Левитанского. В его стихотворении «Все сущее мечено временем…» словно слышен «пульс времени», времени, не заживляющего раны, но трагического, драматического, памяти невычеркнутой, вечно живой. Время - связующая нить поколений, бремя Истории («Все сущее мечено временем / А вот замечается вновь, / что время рифмуется с бременем, / с любовью соседствует кровь. / Старинные связи не сломлены / и медленно сходят на нет / _ так прочно они обусловлены / всем опытом прожитых лет» [1, с. 22]. Концовка стихотворения, построенного на рифмованных оксюморонах, однако, более оптимистична: «И больше не кажется странностью, - / то детям известно давно, / что время рифмуется с радостью, / что людям созвучно добро» [1, с. 23].
Неутомимый бег времени, катастрофическая его нехватка как признак надвигающегося Апокалипсиса («Времени больше нет»), скоротечность его протекания, лишающего человека живого общения, простых человеческих радостей, город, ставший единым часовым механизмом, заводимым рукой мастера - таков пафос стихотворения «Утро - вечер, утро - вечер, день и ночь…» («Нету времени друг друга пожалеть, / от несчастья от чужого ошалеть. / <…> / Только стрелки сумасшедшие бегут. / Стрелки, цифры, циферблаты, медный гуд…» [1, с. 67-68].
Более всего поэту дорога зрительная память, память зрения, которая не может обмануть, так как имеет своим источником память сердца. Это клад, откуда лирический герой достает, «откапывает», воскрешает бесценные воспоминания - фрагменты жизни: «Память зренья, своеволье, прихоть, / словно в пропасть без оглядки прыгать, / <…> / и копать под черными пластами, / в памяти просеивать, как в сите, / слыша, как под черными крестами - / откопайте! _ просят - воскресите!..» [1, с. 94]. Данная концепция памяти как языческого храма («Темный свод языческого храма. / Склад и неусыпная охрана…» [1, с. 93]) созвучна пониманию памяти во Вступлении к «Поэме без героя» А. Ахматовой: «Из года сорокового, / Как с башни, на все гляжу. / Как будто прощаюсь снова / С тем, с чем давно простилась, / Как будто перекрестилась / И под темные своды схожу…» [2, с. 170].
Стихотворение «Это Осип Эмильич шепнул мне во сне…» отсылает нас к бессмертым мэтрам акмеизма, его центральному, «эзотерическому кругу»: О. Мандельштаму, Н. Гумилеву (реминисценции на его стихотворение-поэму «Заблудившийся трамвай»), А. Ахматовой («царскосельская муза»). Их имена всплывают в сознании поэта через онейросферу (сферу поэтических сновидений), столь характерную для неоакмеизма «шестидесятников» (Ю. Мориц, Б. Ахмадулиной), что еще раз усиливает медитативность лирики Ю. Левитанского. Собирательный образ «трамвайных вишенок старых времен» _ это символ акмеистической эпохи, ее лейтмотив и призвание. Подобно тому, как вырублен вишневый сад в одноименной пьесе А. Чехова, так уходит с литературной арены поколение акмеистов: «А трамвайные вишенки русских стихов, / как бубенчики в поле под свист ямщиков, / посреди бесконечных российских снегов / все звенят и звенят вдалеке…» [1, с. 311].
Таким образом, в парадигматическом ряду неоакмеизма выделяются некие устойчивые константы, «образцы» парадигмы (согласно концепции Т. Куна), а применительно к поэзии Ю. Левитанского - жанровые клише, возникающие на стыке нескольких жанровых «валентностей». Весьма велик «удельный вес» философского этюда - стихотворения, тематически и сюжетно построенного на основе философско-онтологической медитации (размышлений) автора о себе и своем месте в мире, о роли вселенской Памяти, судьбы человечества в нескончаемом временном потоке и т.д.
Рассмотрим жанровую систему поэзии Ю. Левитанского:
1) Лирический этюд _ «Грач над березовой чащей…», «Промельк мысли. Замысел рисунка…», «К птичьему прислушиваюсь крику…» (с жанровой «валентностью» философского этюда), «Снег этого года», «Зимний пейзаж» с посвящением Д. Самойлову , «Как показать лето», «Как показать осень», «Как показать зиму», «Как показать весну», «Новый год у Дуная», «Попытка убыстренья» (с валентностью «лирического рассказа»), «Гибель «Титаника»», «Светлый праздник бездомности…» (с жанровой «валентностью» песни), «Красный боярышник, веточка, весть о пожаре…», «День все быстрее на убыль…», «В том городе, где спят давно…».
2) Философский этюд _ «Откуда вы приходите, слова…», «Стало многое изменяться…», «Все сущее мечено временем…», «Езда в незнаемое», «Флаги», «Смерть», «Ночью, за письменным столом», «Темный свод языческого храма…», «Прощание с книгой», «Всего и надо, что вглядеться, _ боже мой…», «Были смерти, рожденья, разлады, разрывы…», «Попытка утешенья», «Аrs poetica», «О свободном стихе», «Что делать, мой ангел, мы стали спокойней…», «Когда в душе разлад…», «Каждый выбирает для себя…», «Кто-нибудь утром проснется сегодня и ахнет…», «Если бы я мог начать сначала…», «Падают листья осеннего сада…», «Над старой тетрадью», «Вместо эпилога», «Я полагаю, Пушкин, говоря…», «Чешский поэт Владимир Голан…», «Музыка моя, слова…», «Это Осип Эмильич шепнул мне во сне…» (с жанровой «валентностью» лирической «фантазии»).
3) Воспоминание _ «Каждое утро ходит отец за хлебом…», «В Ленинграде, когда была метель» (с жанровой «валентностью» лирической «фантазии»), «Собирались наскоро…», «Воспоминанье о Нибелунгах», «Воспоминанье о дождевых каплях», «Воспоминанье о шарманке», «Воспоминанье о санках», «Дня не хватает, дни теперь все короче…», «Шла дорога к Тракаю…», «Отец» (концовка стихотворения - молитва), «Но так мне хотелось…».
4) Лирическая «фантазия» _ «Древнее, неразгаданное пространство…», «Зачем дураку море» (с жанровой «валентностью» фольклорной загадки), «Эта тряска, эта качка…», «Я не был там какой уж год…», «Сон о забытой роли», «Квадратный человек», «Сон о рояле», «Эта тряска, эта качка…», «Сон о дороге», «Сон об уходящем поезде», «Проторенье дороги», «Человек, похожий на старую машину», «Нет, не бог всемогущий…», «Эволюция».
5) Лирический этюд-фантазия _ «Как зарок от суесловья, как залог…».
6) Лирическая исповедь - «Вот мною не написанный рассказ…», «Кое-что о моей внешности», «Разлюбили. Забыли…», «Я медленно учился жить…», «Сколько нужных слов я не сказал…», «Завидую, кто быстро пишет…», «Тревожное отступление», «Второе тревожное отступление», «Когда земля уже качнулась…», «Попытка оправданья», «Сам платил за себя, сам платил, никого не виня…», «Ну что с того, что я там был…», «Освобождаюсь от рифмы…», «Я дьяволу души не продавал…» (с жанровой «валентностью» философского этюда), «Изо всего, что видел…», «Как в море монетку…» (с жанровой «валентностью» философского этюда), «Скрипка висит у меня на стене…», «Мои доктора» (с жанровой «валентностью» лирического рассказа), «Жить среди книг…», «Я видел вселенское зло…».
7) Лирический рассказ - «Лес лопочет у окна…», «Пробужденье», «Ялтинский домик», «Я был приглашен в один дом…», «Настежь ворота, не заперта дверь…», «Как мой дом опустел, все уехали, дом обезлюдел…», «Кто-то упрямо и властно…».
8) Элегия - «Элегия», «Осень», «Горящими листьями пахнет в саду…», «Когда я решил распрощаться уже и проститься…».
9) Лирический дневник - «Луковица. Страничка из дневника »».
10) Послание - «Трава» (Марине ), «Иронический человек» (посвящение), «Отмечая времени быстрый ход…» (Феликсу Светову ), «Человек, строящий воздушные замки» (посвящение), «Окрестности, пригород - как этот город зовется?..» (Б. Слуцкому ), «Музыка» (Вл. Соколову ), «Мундиры, ментики, нашивки, эполеты…» (Д. Самойлову ), «Зачем послал тебя Господь…» (Ирине ), «Новогоднее послание Арсению Александровичу Тарковскому», «Послание юным друзьям».
11) Юмористический этюд - «Женщина в голубом».
12) Сценарий - «Время слепых дождей» (Фрагменты сценария ), «Время улетающих птиц» (Фрагменты сценария ), «Время зимних метелей» (Фрагменты сценария ), «Время раскрывающихся листьев» (Фрагменты сценария ), «Женщина в голубом» (юмор), «Когда на экране…» (монтаж кинокартин).
13) Лирическое воззвание - «Музыка, свет неближний…», «Не руки скрещивать на груди…», «Пред вами жизнь моя - прочтите жизнь мою…», «Студия звукозаписи» («Успеть, пока вертится круг…»), «Свеченье протуберанцев…».
14) Молитва - «Молитва о возвращенье», «Это я…» (Из ненаписанных стихотворений ).
15) Лирический диалог - «Диалог у новогодней елки» (с незаполненной жанровой «валентностью» песни-вальса, танцевальной песни), « - Кто-то так уже писал…», «О свободном стихе», «Делаю то, что должен…» (с жанровой «валентностью» лирической исповеди), «Белые, как снег, стихи…».
16) Баллада - «Белая баллада».
17) Плач (фольклор) - «Плач о майоре Ковалеве» (Из цикла «Старинные петербургские гравюры» ); «Плач о господине Голядкине» (Из цикла «Старинные петербургские гравюры» ).
18) Лирический гимн - «Кровать и стол, и ничего не надо больше…» (с жанровой «валентностью» философского этюда).
19) Лирический монолог - «Приглашенье к прологу» (с жанровой «валентностью» лирической исповеди), «22 июня 81-го года», «Бывает ли это теперь…», «Время белых стихов…», «За то, что жил да был…».
20) Быль (стилизация сказки А. Пушкина) - «Современная быль о рыбаке и рыбке».
21) Романс - «Предзимье» (Попытка романса ).
Таким образом, формально структура поэтического текста аналогична структуре научной картины мира Т. Куна: выделяются центральные теоретические ядра, обладающие относительной устойчивостью (мифология и платформа неоакмеизма), фундаментальные допущения, условно принимаемые за неопровержимые (жанровые «валентности»), и частные теоретические модели, которые постоянно достраиваются («образцы» парадигмы или жанровые клише). При этом фундаментальными онтологическими константами продолжают оставаться пространство, время, совокупность метафизических авторских установок, включающих в себя категорию бессознательного, сферу сновидений как окна в потустороннюю реальность (онейросферу), и эпистемологических ценностей, специфических авторских ориентиров, задающих и детерминирующих ту или иную мифологическую онтологию поэтического универсума, композиция поэтического текста и методология поэтического анализа.
Для поэзии неоакмеизма характерна «ориентация стиха на постоянный цитатный диалог с классическими текстами; стремление обновлять традиции, не разрывая с ними; “необыкновенно развитое чувство историзма… переживание истории в себе и себя в истории…”»; осмысление памяти, воспоминания как «глубоко нравственного начала, противостоящего беспамятству, забвению и хаосу, как основа творчества, веры и верности»; внимание к драматическим отношениям между мировой культурой, русской историей и личной памятью автора» [3, с. 49-50]; основополагающим принципом является противостояние авангарду как разрушительному явлению, хаосу в литературном процессе.