Прогрессист Хиггинс преисполнен социального оптимизма. «Профессор убежден в том, что человек - существо, всецело конструируемое социально, с помощью копирования поведения, прежде всего языкового, и не обладающее никакой “субъективностью” (чувствами, мыслями, переживаниями, идеалами) за пределами преподанных ему общественных форм» [3.С. 16]. Да, Хиггинс это говорит, но думает ли он так? Его декларации вообще часто противоречат друг другу (особенно когда он устал, раздражен), а поступки противоречат декларациям. Но если даже он так думает, то в самом начале. Подлинный Хиггинс раскрывается в V акте, когда он говорит серьезно, не прикрываясь эпатажем и эксцентричностью.
Консерватор Пикеринг придерживается скептического взгляда, социалист (фабианец) Хиггинс - оптимистического. И понятно, что в этом смысле Пикеринг потерпел поражение, хотя он и понимает, что тоже многое сделал. Даже когда Элиза ему объясняет, что именно он стал ее главным воспитателем, потому что повлиял на ее самооценку, он остается при своем мнении: «Главную работу проделал Генри, я бы этого не смог».
(Кстати, отметим эту деталь: по логике великого парадоксалиста Б. Шоу, больше всего Пикеринга опровергает сам Пикеринг, потому что именно он подтолкнул Элизу к самовоспитанию.Консерватор, опровергающий сам себя, - это красивый парадоксальный ход, очень в духе автора.)
Итак, Хиггинс выиграл, следуя букве и духу пари: Элиза не только научилась правильному произношению, но и оказалась воспитуемой и превзошла все ожидания ее наставников.
По изящному выражению Н. В. Васеневой, «Генри Хигтинс - профессор фонетики, который знает таинство рождения слова, его акустическую природу. Научив неграмотную цветочницу правильно говорить, профессор Хиггинс пробудил в ней божественный дар» [2.С. 17].
Теперь уточним вклад Пикеринга. Почему он, сделав так много, пробудив в Элизе достоинство, ставшее фундаментом ее преображения, все-таки считает, что пари проиграл? Потому что он мог научить Элизу этикету, хорошим манерам, развивать ее вкус. Но это не лингвистика, хотя этикет тоже до некоторой степени вербализован (оформлен в словах, в формулах вежливости). Однако речевому этикету ее тоже учит Хиггинс. В III акте, он говорит матери, какие фразы Элизе разрешено произносить на светском файв-о-клоке. Понятно, что этим фразам ее выучил он, что подтверждается и в V акте, когда Элиза воспроизводит эти фразы, а Хиггинс откликается: «Бросьте! Эти слова я в вас вложил». Итак, речевому этикету ее тоже учил Хиггинс, а обучение Элизы хорошим манерам не входило в условия пари.
Конечно, содержание этого пари расширилось в течение эксперимента - кроме фонетики, вобрало в себя грамматику, потом лексику, - но это всё сделал Хиггинс. Формальной первоначальной целью эксперимента было не сделать из Элизы герцогиню, а выдать ее за герцогиню, сделать максимально похожей на герцогиню. Эту задачу оба джентльменов блестяще выполнили. И это не принесло Хиггинсу удовлетворения, потому что в ходе своего развития эксперимент перерос свою первоначальную цель и значимость, и это почувствовали и Хиггинс, и Элиза. Не было цели сделать из нее настоящую леди. Была выполнена, причем великолепно, программа-минимум.
Итак, по договору (или, вернее, уговору) Хиггинс делал из Элизы не леди, а леди из цветочного магазина. (В итоге, как следует из Послесловия Шоу к пьесе, из нее получилось и первое, и второе.) Элиза и пришла к Хиггинсу на Уимпол-стрит для этого и ни для чего другого. Остальное (повышение идеалов, притязаний) родилось синергетическим путем в процессе обучения.
То, что началось как фонетический опыт, переросло лингвистические рамки и насытилось новым смыслом. Впрочем, своей матери Хиггинс довольно четко излагает социальный смысл этого эксперимента -- создать нового человека (III акт). Кстати, Хиггинс уже с самого начала имел в виду социальную цель своего опыта: дать девушке возможность перейти в более высокую страту. Хиггинс сам в разговоре с матерью в этой сцене называет эксперимент то фонетическим, то не фонетическим, однако это не противоречие, а нормальная диалектика: лингвистический и педагогический эксперимент имеет социальную сверхзадачу, сверхутилитарный смысл, который уточняется и развивается в процессе самого обучения.
Пока Хиггинс занимался с Элизой живым, настоящим делом, он был счастлив - в противном случае ему всё надоело бы гораздо раньше, но в середине эксперимента он упоен восторгом. Разочарование приходит потом, когда из нее приходится лепить «гламурную леди», фальшивую герцогиню (см. начало IV акта), и это приходится делать долго - в течение оставшихся трех месяцев. Именно это его утомило и измучило, именно поэтому он рад окончанию эксперимента. Его угнетает фальшь ситуации. Это стало его угнетать, поскольку он сам морально вырос за это время.
Было бы существенной ошибкой считать, что Пикеринг был его ассистентом. Пикеринг поселился у него в доме, и Хиггинс с ним работал над его книгой, то есть совмещал работу с Элизой и полковником. А воспитывал Пикеринг Элизу своим примером, не думая об этом, автоматически (о чем Элиза говорит в V акте).
Однако Хиггинс повлиял на пробуждение в Элизе собственного достоинства не меньше, чем полковник. Если Пикеринг своей галантностью вызвал в ней самоуважение, то Хиггинс своей бесцеремонностью добился того же и по-своему: он хорошо разозлил ее, вызвав сильнейшее сопротивление.
Более того, он своими насмешками побудил Элизу возненавидеть плохое в себе. Она признается: «Мне очень трудно было этому (хорошему поведению. - А. Ф.) научиться, постоянно находясь в обществе профессора Хиггинса. Я ведь с детства привыкла себя держать в точности, как держит себя он: шуметь, кричать, ругаться» [9.С. 394]. Но, что гораздо важнее, в V акте он вызвал в ней совсем другую злость и другой протест, объяснив, что его грубость вызвана ее рабской покорностью. Тем самым он спровоцировал Элизу доказать ему, что она не раба, -- и это вызвало восхищение профессора. В этом диалоге он продолжает и, возможно, завершает воспитание Элизы. Он совершает в ней духовную революцию. Воспользуемся для этого блестящей метафорой К. Маркса из письма к А. Руге: «Со стыда революции не делают. - А я говорю: стыд - это уже своего рода революция (...) Стыд - это своего рода гнев, только обращенный вовнутрь» [5.С. 371].
Вот почему он не чувствовал удовлетворения накануне, после ее победы на рауте (она всего лишь показала себя хорошим автоматом, выдавшим то, что в нее вложили), зато восторжествовал в финале пьесы (он выявил в ней самостоятельную и свободную личность). К моменту «экзамена», т. е. светского раута, дело воспитания Элизы еще не было закончено. Только здесь, в этом последнем разговоре, Хиггинс поставил точку, создав свою живую Галатею. Поэтому только сейчас он переживает триумф, которым и завершается пьеса.
Необходимо подчеркнуть, что результат пари соответствует букве и духу, существовавшим именно в тот момент, когда оно заключалось, потому что в ходе пьесы (и эксперимента) ситуация претерпела существенное развитие и метаморфозу.
Здесь следует отметить некоторые моменты, осложняющие картину. Откровенно говоря, с точки зрения лингвистики (и философии), пари довольно глупое. Хиггинс, как лингвист, должен был понимать, что исправить произношение - недостаточно, чтобы выработать идеальную речь. Культура речи - это очень многофакторное явление, грамотность - лишь один из ее элементов, но грамотность касается всей системы речевых норм, а не только произносительных. Правильное произношение - это капля в океане речевой культуры. Лингвисту это должно было быть ясно с самого начала, а он в III акте делает неприятное открытие: он исправил Элизе дикцию, т е. выполнил свою непосредственную работу, но содержание ее речей просто ужасно.
Итак, Хиггинс игнорирует фундаментальное свойство языка - его системность и целостность. Чем это объясняется?
Здесь возможен ряд предположений.
1) Хиггинс - просто схоласт и начетчик, т. е. то самое, чем он считает своего противника профессора Непина (к которому грозится уйти в ассистентки эмансипированная Элиза). Но такое объяснение не выдерживает критики. Против него свидетельствует и то, что Хиггинс - величина мирового значения (душа вечеров Королевского Общества и т д.), и его действительно энциклопедические познания, вплоть до санскрита (но, что важнее, он владеет своими огромными знаниями свободно, весело, живо, изящно, как будто играючи, он фанатик фонетики - это не мертвые схоластические знания.Он почерпает их ежесекундно, погружаясь в гущу жизни - см. I акт.) Более того, он уже в момент заключения пари вспоминает о грамматике (II акт). Его как будто осеняет: а ведь одного произношения мало, есть еще грамматика, и этому учить труднее. А через три месяца вспоминает еще и о лексике.
2) Б. Шоу, не будучи профессиональным лингвистом, но обладая интуицией и здравым смыслом, чувствует, что обучения фонетике (орфоэпии) недостаточно для решения данной педагогической задачи, но не осознает этого фактора до конца. (Здесь возникает резонный вопрос: почему Хиггинс не задумывался об этом раньше: ведь он занимается педагогикой почти 20 лет - неужели все его ученики безукоризненно владели грамматикой и дело было только в произношении?) Но от автора нельзя требовать того же, что изначально должен знать настоящий филолог.
3) По-видимому, сыграл немалую роль и технический момент. Если бы Хиггинс заранее всё учел, пьеса проиграла бы в выразительности и эффектности - не было бы гомерически смешного и одновременно поучительного III акта. И здесь Б. Шоу поступает уже как профессионал: жертвует достоверностью ради драматургических целей.
И, учитывая этот фактор, Хиггинса нельзя признать победителем в полной мере, в самом глубоком и последнем смысле проделанного им эксперимента. Или, вернее, он побеждает лишь тогда, когда осознаёт и исправляет свою ошибку (об этом - позже). Хиггинс исходит из лингвистического максимализма - а вернее, узкоспециального. Уже через три месяца он полностью исправил произношение Элизы, но в III акте она разговаривает вопиюще вульгарно. То есть безукоризненное произношение не делает ее леди.
Об этом сама Элиза говорит Пикерингу в V акте: Хиггинс научил ее правильно говорить, но Пикеринг научил ее себя вести. Но, строго говоря, Элиза сделала неправильный вывод. КIII акту она уже усвоила хорошие манеры (от Пикеринга), но и это не делает ее леди. В том, что она стала таковой, Хиггинс убеждается только в V акте после великолепной по интеллектуальной насыщенности дискуссии с ней.
(Правда, строго говоря, она и здесь не окончательно преодолела своих прежних предрассудков, и здесь М. М. Морозов отчасти прав. Очень показательна ее угроза стать конкуренткой Хиггинса, поскольку он не сможет у нее отобрать знания, которые ей дал, и теперь она пойдет в ассистентки к профессору Непину - т. е. выдаст ему методики Хиггинса - или даже сама сможет делать герцогинь из простолюдинок. Хиггинс не мог воспринять ее угрозу всерьез: не так уж много она узнала за полгода и обучать она может разве что девушек с Лиссонгров. Профессор Непин мог бы извлечь больше, но, судя по словам Хиггинса, он для этого слишком глуп. Однако словам Элизы вообще не следует придавать значение: она это говорит в запальчивости, желая уязвить профессора, ее просто заносит. Хиггинс, скорее всего, реагирует как раз на это, а не на ее мнимые угрозы. Потом он остывает и высказывает восхищение ученицей, доказавшей ему, что она не раба.Хиггинс - действительно умный человек: он умеет преодолеть раздражение, отбросить шелуху и увидеть суть.)
Блеск ума Элизы, ее самоирония (она осознает, что была такой же невоспитанной, как профессор) и красота души (например, она выходит за Фредди, чтобы стать ему опорой - у нее появилась потребность в служении людям) показывают нам, что Галатея ожила.
Но кто ее оживил? По-видимому, решающая роль здесь принадлежит всё-таки Хиггинсу, недаром он торжествует в финале, осознав, что одержал не формальную, а подлинную победу. (Его триумф тем полнее, что происходит в одиночестве:Хиггинса оставляют все, но, как говорит герой любимого драматургом Ибсена, «сильнее всех тот, кто более всех одинок».) Элизу духовно преобразила та огромная просветительская работа, которую с ней проделали Хиггинс и Пикеринг, приобщавшие ее к миру высокой культуры. Они ведь не только водили ее по выставкам и концертам, но и несомненно, обсуждали увиденное и услышанное. Это только наше предположение, но, скорее всего, главную роль сыграл Хиггинс. Судя по тому, каким Шоу показывает Пикеринга, это человек воспитанный, но ограниченный и даже недалекий (чего стоят, например, его мещанские взгляды на отношение полов, когда он осуждает Дулиттла за сожительство с его любовницей-мегерой и радуется, когда разбогатевший Дулиттл с этой мегерой венчается, причем на этом настояла сама мегера из корыстных соображений, а оба они это делают из страха - высокие, высокие отношения!). Зато V акт рисует во всей полноте интеллектуальную мощь и духовный аристократизм Хиггинса (которые до поры оставались приглушенными). Такой человек должен был оказать на Элизу решающее воздействие. Если так, то Хиггинс выиграл еще и в этом смысле.