С радостью «вырывался» он в последние годы из Москвы в Новосибирск для измерения накопившихся там новых материалов. Работал на чердаке, то раскаленном, то холодном, поднимаясь на 7-й этаж по лестнице (лифт бездействовал), работал и по вечерам и в выходные дни.
Из письма: «Новосибирск, 29 мая 1967 г. Несколько дней радуюсь жизни. И прохладная погода (хотя и солнечная), и вид с 7-го этажа на лес и Обь на горизонте, и стеллажи, на которых поместится не менее 700-800 скелетов, все хорошо... И сердце, как и следовало ожидать, не болит, хотя лифт в Институте истории не работает уже много месяцев, и на чердак подымаюсь пешком снизу. Ящики надо вскрывать, пакеты разворачивать, потом все укладывать (коробок нет, конечно, но обещают заказать), поэтому времени уходит уйма. Но мне дали специальный пропуск, чтобы работать и после занятий и в выходные дни. Все это использую, мурлыкая от удовольствия».
Его увлеченность делом способствовала поразительной работоспособности, не раз удивлявшей окружающих. Сохранились короткие дневниковые записи о работе Георгия Францевича в Америке, куда он был приглашен в конце 1957 года. Исследуя в Американском Музее Естественной Истории коллекции из древнеэскимосских могильников Аляски, Георгий Францевич измерял в день по 22-23 черепа. Это очень большой объем, если учесть, что исследование велось по максимально широкой программе. Кроме того, Георгий Францевич впервые тогда и первым среди советских антропологов начал освоение и изучение новой системы особенностей черепа - дискретно-варьирующих признаков. За короткий срок - около двух месяцев был обследован огромный уникальный материал свыше 300 черепов и скелетов из могильников Ипиутак и Тигара - внесший большой вклад в палеоэскимосскую проблему.
В Москве материалы Георгия Францевича хранились в основном в двух лабораториях Отдела антропологии - пластической реконструкции М.М. Герасимова и палеоантропологической. Приходя в эти наши «подвальчики», как мы их называли, Георгий Францевич облачался в диковинный тогда, привезенный из Америки джинсовый, весь на кнопках, комбинезон. Принимался за очередные черепа и кости, а зачастую и за перекантовку и распаковку ящиков с ними. Коллективы наших подвальчиков были сугубо женскими, и все, что касалось физических тяжестей, Георгий Францевич брал на себя.
Он никогда не производил впечатление спешащего человека, а между тем, работал очень быстро. В тех нечастых случаях, когда приходилось помогать ему во время измерений - заполнять под его диктовку бланк - это еле-еле успевалось.
Не всегда приходы Георгия Францевича в наши лаборатории были связаны только с собственной работой. Его отличал самый живой интерес к делам окружающих. И желание помочь. Диапазон его помощи был широк. Георгий Францевич был щедр и на идеи, и на материалы, и, наконец, на собственное время, отдаваемое кому-то. При этом все делалось очень не напоказ, скорее вскользь, как бы между делом, часто без всяких просьб.
Приносил книжки, подбрасывал сравнительные данные из зарубежных публикаций, помогал править текст, подталкивал со статьей, диссертацией. Мог сделать перевод статьи с французского для аспиранта, не знающего языка. Аспирант же был не только не его собственный, но даже и не антрополог, а медик, работавший с черепными коллекциями в Музее антропологии. Всегда подставлял плечо.
Мое знакомство с Георгием Францевичем произошло на сходной ноте. До 5-го курса мне с ним общаться не приходилось. Тематика моих курсовых и дипломной работ была далека от проблем этнической антропологии и расоведения - основных направлений его научной деятельности. Но вот однажды, в Музее, в узкой катакомбе коридора из шкафов, отделяющих библиотеку, встретясь и уже разойдясь со мной, Георгий Францевич вдруг оборачивается и почти мимоходом говорит, как бы продолжая прерванный разговор: «Да, вот что, посмотрите Вейденрейха о синантропе, там довольно подробно говорится о рельефе затылочной кости». И быстро идет дальше, не давая мне успеть произнести ни слова.
Меня поразило все. Мало того, что этот человек знал тему моей дипломной (чисто морфологическую!), он почему-то догадался, что книга Вейденрейха не была рекомендована мне моим руководителем. Студенты кафедры отнюдь не были обделены добрым отношением старших, но чтобы держать в голове подсказку «чужому» дипломнику. Мы и своих-то руководителей, уважая их более серьезные труды, старались мало беспокоить, и они, давши тему, казалось, забывали о нас до предзащитных времен. Поразила и манера Георгия Францевича: никаких предваряющих слов, что-нибудь вроде: «Вы работаете над такой-то темой, так вот.», равно как и общепринятых завершающих. Ничего.
Наверное, уже тогда, в этой коротенькой встрече, сфокусировалось и приоткрылось мне главное в дебецовской человеческой сущности - необычайная духовная щедрость, прикрытая снаружи некоторой суровостью, что ли.
Не имея, как правило, постоянного помощника, Георгий Францевич привык обходиться в основном собственными силами. В сделанной же для него работе всегда считал необходимым отметить лаборантское участие. Последнюю свою статью, вышедшую уже посмертно, Георгий Францевич подписал двумя фамилиями - соавтором стала сотрудница, помогавшая ему в расчетах. В нашем окружении это был единственный случай.
На протяжении моих недолгих лаборантских у Георгия Францевича лет едва ли половина времени шла непосредственно на помощь в его собственных делах. Всегда такая работа перемежалась то расчетами для кого-то из аспирантов, кто сам не успевал по срокам, то реставрацией черепов для кого-то из старших, то выездом в «чужую» экспедицию, то еще чем-то - не для себя. Наверное, эта помощь и участие в делах других были столь легки и органичны для него еще и потому, что результаты работ окружающих были ему часто не менее интересны, чем собственные.
Бывало так, что получив, например, дипломную работу и обнаружив, что она весьма слаба, а материал-то интересный, Георгий Францевич просто велел брать бумагу и ручку и надиктовывал все от первой до последней строчки. Дипломница, известная довольно легким отношением к учебе, была вполне довольна таким поворотом событий. Возможно, это был не единственный случай. Работа иностранного молодого коллеги и ученика, присланная на рецензию, была не только переписана, но и переделана в связи с идеей нового распределения материала, что и дало блестящие результаты...Узнавалось о таких вещах, как правило, случайно, иногда по стилю написанного. Конечно, это касалось лишь тех случаев, когда было понимание, что из самого автора уже ничего не выжмешь.
Дебецовская манера держаться, начисто лишенная светской любезности (но мог быть и очень галантным, как выяснилось позже), его внешняя суровость поначалу для нас, его учеников, выступала на первый план, и побаивались мы Георгия Францевича основательно. Нам ведь предстояло проходить через его строгие проверки - правильности реставрации, точности измерений, доброкачественности написанных текстов и т.д. Особенно страшна была проверка измерительных бланков. Над их стопкой и выставленными на столах черепами или длинными костями вершилась настоящая магия. Не было сверки всех размеров подряд, бланки просто просматривались и выхватывались именно и только неверные цифры, причем и не обязательно вопиюще ошибочные, а так, слегка сдвинутые, на миллиметр-пару. Получалось, что ошибки идут подряд, что все неверно... Позже, с собственным опытом, приходило понимание этого волшебства - действовали наметанный глаз и подкрепленная тысячами измерений интуиция. Но тогда, вначале. Перед неумолимым ясновидением мы оледеневали. Оставалось только давать себе обеты быть в десять, сто и более раз внимательнее и точнее. Не думаю, что Георгий Францевич считал себя хорошим педагогом, но педагогика получалась отменная. Не один дебецовский ученик, наверное, вспоминал потом эти магические уроки с благодарностью.
Была и другая «учеба», например, в виде своего рода формул поведения антрополога: «Бланки выносить из Института нельзя. Попадете под трамвай, пропадет материал». Примерно в том же тоне говорилось по поводу опозданий, даже по вполне уважительной причине. Вряд ли это преподносилось нам вполне всерьез, но мы воспринимали все именно так. При этом, несмотря на всю жестокость звучания таких «формул», обижаться было почему-то невозможно. Исходи эти «формулы» из уст другого человека, они, вероятно, не вызвали бы ничего, кроме возмущения. Но Георгия Францевича мы любили. Даже когда еще побаивались его суровости.
Это впечатление суровости усиливалось, в частности, еще и тем, что Георгий Францевич не любил хвалить в лицо и не делал этого почти никогда. О его одобрении, иногда довольно лестном, порой узнавалось совершенно случайно, от других. Так, спустя много лет попали ко мне внутренние издательские рецензии на мои статьи, со столь знакомой подписью. Дошел и какой-то устный отзыв. Что стоило бы сказать мне когда-то хотя бы долю того доброго, что я теперь узнала. Но не вязалось это с его натурой. Делать добро - да, а произносить вслух - нет. Произносилось о трамвае, угрожающем ценным бланкам.
Между тем, бланки тщательно сберегались, на работе мы засиживались, не глядя на часы, ни кусочка от разбитого черепа не терялось. Думаю, что действовали на нас не строгие формулы, а более всего пример самого Георгия Францевича. Его увлеченность наукой, вообще делом, необычайно заражающе действовала на учеников. При этом любая черновая, в том числе просто грязная работа, которой изобилует, например, палеоантропологическая практика, окрашивалась примером Георгия Францевича в совсем иные тона. Что уж говорить о нечерновой.
Когда я поступала в аспирантуру с темой «Палеоантропология Молдавии», Георгий Францевич в качестве реферата предложил неожиданно «Группы крови у аборигенов Америки» - по принципу - чем дальше, тем интересней. Действительно, более далекой во всех смыслах тематики нельзя, кажется, было и придумать. Обычно реферат выбирался с расчетом каким-то боком использовать его и в диссертации. Но ведь согласилась без колебаний и с удовольствием влезла с головой в абсолютно новую для себя область! Зато когда (во многом из-за трудоемкого реферата) я оказалась в цейтноте, руководитель без моих просьб и ведома выхлопотал необходимые отсрочки и не поленился специально приехать ко мне домой, чтобы сообщить радостную новость.
Георгий Францевич предоставлял своим аспирантам большую свободу в работе и был далек от того типа руководителя, который каждую неделю ждет отчета о проделанной работе и «направляет» дальше. Хотя приходилось слышать, что в его более ранние годы бывало и так. Мне же довелось знать человека последних 12-ти лет его жизни. А он менялся, в том числе и на протяжении этого отрезка. Кажется, с годами сгладилась несколько его внешняя резковатость. Или мы просто привыкали и переставали придавать ей значение... Но зато в первые годы...
Может быть, из-за этих первых лет и в дальнейшем довольно долго держался такой стиль отношений, когда старалась пореже обращаться с вопросами и вообще, поменьше «лезть». Соображения при этом были примерно такие: а вдруг мои вопросы покажутся пустяшными и вполне решаемыми собственным разумением. Лучше уж не соваться, обойтись собственными силами и принести на показ уже готовую статью. Но при этом всегда присутствовало - и это было главным - ощущение постоянного живого интереса к твоей работе и уверенность, что на самом-то деле обратиться за помощью можно в любой момент. Еще создавалось ощущение значимости и необходимости твоей работы, которое очень помогало и которое вдруг исчезло, когда Георгия Францевича не стало.
Дело последних лет Георгия Францевича - разработка формул доли монголоидного компонента, роста и объема тела по длинным костям - все это требовало огромного количества вычислений. Он не дожил до эпохи компьютеров. Счетная машина, которую ему так хотелось приспособить для наших целей, занимала своими габаритами почти целую комнату. Увы, несмотря на множество усилий, она оказалась недееспособной. Когда в моих руках впервые оказался микрокалькулятор с программой для «сигмы», едва ли не первой мыслью было: сколько радости доставило бы это умное устройство Георгию Францевичу.
А тогда он считал в основном сам - на логарифмической линейке, просто на бумажке. Считал всегда: на заседаниях, во время докладов. Сидел, уткнувшись в расчеты за своим столом, спиной ко всем. При этом вовсе не абстрагируясь от того, что происходит вокруг, выдавая время от времени необходимые реплики. Если же требовалось более основательное участие, Георгий Францевич мгновенно поворачивался. Нога закинута на ногу, носок описывает дуги и круги то в одну, то в другую сторону, а сам он, оказывается, полностью включен в то, что происходило за спиной.
Георгий Францевич успел захватить пору, когда железный занавес начал исчезать, и открылась возможность соприкоснуться воочию с миром, который он заочно знал в антропологическом аспекте, да и во многих других, лучше, чем кто бы то ни было - его эрудиция и память поражали.
Первая зарубежная поездка - в 1957 году в Соединенные Штаты - заставила его по необходимости, но с неожиданной легкостью и навсегда полностью переиначить свой внешний вид, сменив многолетний образ человека в гимнастерке, ремнях и сапогах на вполне респектабельный европейский облик. Он легко адаптировался в заграничных выездах, языки служили здесь, конечно, свою службу. Особенно хорош был его французский. Французы находили язык очаровательным, он изумлял и великолепным произношением, и старомодно-изысканными оборотами, во многом уже утраченными в наше время. Еще бы, язык-то усваивался в детстве (отец был француз, заброшенный судьбой в сибирскую Россию) и был языком начала века; в наши безвыездные годы обрасти современными новациями, естественно, не мог. Наверное, сама возможность заговорить по-французски составляла дополнительно привлекательную сторону зарубежных общений Георгия Францевича.