Байкальский государственный университет
О презумпции добросовестности в российском праве
Ю.В. Виниченко
г. Иркутск
Аннотация
В статье рассматриваются дискуссионные вопросы, связанные с пониманием и применением презумпции добросовестности. В частности, предпринимается сопоставительный анализ презумпции добросовестности участников гражданских правоотношений и гражданско-правового принципа добросовестности, в результате чего делается вывод о необходимости их разграничения, аргументированный указанием на различные сущностные свойства и функциональное назначение правовых презумпций и принципов права. Исследуется вопрос о сфере применения рассматриваемой презумпции. Автор подвергает сомнению общий характер презумпции добросовестности участников гражданских правоотношений и допустимость распространения её на случаи виндикации, ключевое препятствие для этого усматривая в текстуальном помещении правовой нормы, закрепляющей данную презумпцию, в статью 10 Гражданского кодекса Российской Федерации «Пределы осуществления гражданских прав». В контексте вопроса о сфере действия презумпции добросовестности обращается внимание также на презумпцию добросовестности налогоплательщиков; обосновывается тезис о наличии системной связи между указанной презумпцией и презумпцией добросовестности участников гражданских правоотношений, в связи с чем отмечается необходимость рассмотрения презумпции добросовестности с более широких - межотраслевых - позиций и предлагается именовать её при таком подходе презумпцией добросовестности субъектов гражданского оборота.
Ключевые слова: добросовестность, правовые презумпции, презумпция добросовестности, принцип добросовестности, презумпция добросовестности участников гражданских правоотношений, ст. 10 ГК РФ, виндикация, презумпция добросовестности налогоплательщиков, гражданский оборот, презумпция добросовестности субъектов гражданского оборота
Abstract
About the Presumption of Good Faith in the Russian Law
Yu.V. Vinichenko
Baikal State University, Irkutsk, 664003 Russia
The paper discusses debatable issues related to the interpretation and implementation of the presumption of good faith. The purpose of the study is to form an idea of the content, sphere of application of the presumption of good faith in the Russian law, as well as about its correlation with the principle of good faith. The methods used to fulfill the above-stated purpose are formal-logical, comparative, dogmatic, functional approaches.
As a result of the study, the doctrinal approaches to the understanding of the presumption of good faith and to the definition of its content have been identified. The norm of the Civil Code of the Russian Federation, which establishes the presumption of good faith of participants in civil legal relationship, and the related explanations of the highest judicial instances of Russia have been assessed. The following conclusions have been made: 1) it is necessary to distinguish between the presumption of good faith of participants in the civil legal relationship and the principle of good faith; 2) placement of the rule on the presumption of good faith in Art. 10 of the Civil Code of the Russian Federation gives grounds to doubt the general nature of this presumption in the civil law and the validity of its spread to cases of vindication; 3) the presumption of good faith must be considered from interbranch positions - as a the presumption of good faith of the subjects of civil circulation.
The results obtained are of great importance for the uniform interpretation and application of the presumption of good faith in resolving the emerging conflicts of subjects, including civil-law and tax disputes, as well as to realize the need for a systems approach to resolving issues of the regulatory regulation of civil circulation.
Keywords: good faith, legal presumptions, presumption of good faith, principle of good faith, presumption of good faith of participants in civil legal relationship, art. 10 of Civil Code of Russian Federation, vindication, presumption of good faith of taxpayers, civil circulation, presumption of good faith of civil circulation's subjects
Введение
Несмотря на то, что категория добросовестности неоднократно становилась предметом цивилистических исследований, многие вопросы, связанные с её интерпретацией и применением, продолжают оставаться дискуссионными. Среди них блок вопросов о презумпции добросовестности: в частности, о её содержании и сфере применения, а также соотношении с принципом добросовестности. Анализу указанных аспектов заявленной темы, актуальность исследования которых обусловлена в том числе относительно недавними изменениями соответствующих законодательных положений и руководящих разъяснений высших судебных инстанций, и посвящена настоящая работа.
1. Соотношение презумпции добросовестности и принципа добросовестности
С момента вступления в действие «Основ гражданского законодательства Союза ССР и республик» 1991 г. презумпция добросовестности в отечественном гражданском праве является легальной (см. п. 3 ст. 6 ОГЗ). С 1 марта 2013 г., когда вступил в действие Федеральный закон от 30 декабря 2012 г. №302-ФЗ (далее - 302-ФЗ), она зафиксирована в п. 5 ст. 10 Гражданского кодекса Российской Федерации (далее - ГК РФ) следующим образом: добросовестность участников гражданских правоотношений и разумность их действий предполагаются.
С 1 же марта 2013 г. добросовестность, как известно, получила своё закрепление в ст. 1 ГК РФ также в качестве принципа гражданского права (точнее, в качестве основного начала гражданского законодательства). Но ещё до отмеченной легализации принцип добросовестности выделяли в отечественной доктрине. При этом достаточно широкое признание получила точка зрения, согласно которой добросовестность следует относить к принципам-презумпциям (либо презумпциям-принципам) (см., например, [1, с. 328-329; 2, с. 3, 11; 3, с. 9, 18-19]).
Можно заметить, что указанную позицию разделяют и отдельные зарубежные авторы. Так, Ф. Терре, анализируя принцип добросовестности в контексте вопроса об основных началах французского контрактного права, приводит правило ст. 2274 Французского гражданского кодекса, согласно которому добросовестность всегда презюмируется, и именно тому, кто ссылается на недобросовестность, надлежит её доказывать1; учёный заключает, что «это особенное положение вместе с другими переходит в разряд принципов конституционного значения: везде предполагается добросовестность. Она - естественный оплот свободы, если не следствие порядочности»2 [4, с. 320]. Более того, понимание принципа добросовестности как презумпции в отдельных государствах получило законодательное закрепление. Например, в ст. 2 Гражданского кодекса Республики Беларусь (далее - ГК РБ) «Основные начала гражданского законодательства» в перечне принципов, определяющих и регламентирующих гражданские отношения, указано: добросовестность и разумность участников гражданских правоотношений предполагается, поскольку не установлено иное (принцип добросовестности и разумности участников гражданских правоотношений). Буквальное толкование приведённой формулировки позволяет заключить: во-первых, добросовестность и разумность рассматриваются в качестве одного (общего, единого) принципа Как представляется, на это указывает форма единственного числа термина «принцип», использован-ная в норме ст. 2 ГК РБ; в то же время в иных нормах кодекса содержится выражение «принципы добросо-вестности и разумности» (п. 3 ст. 573, абз. 2 ст. 633), в связи с чем позиция белорусского законодателя по поводу соотношения добросовестности и разумности как принципов гражданского права остаётся не вполне ясной. Заметим, что вопрос о соотношении принципа добросовестности с разумностью и справедливостью в российской цивилистической доктрине также является дискуссионным., а во-вторых, суть данного принципа составляет презумпция добросовестности и разумности участников гражданских правоотношений.
Подобному восприятию, полагаем, обоснованно противостоит позиция, согласно которой добросовестность не может одновременно рассматриваться и как принцип права, и как правовая презумпция. В цивилистике данный тезис отстаивает, в частности, Т.В. Дерюгина [5, с. 242]; то, что правило о добросовестности лиц, закреплённое в ст. 10 ГК РФ, не является принципом гражданского права, отмечает А.В. Волков [6, с. 277]; как корреспондирующие друг другу, но «абсолютно разные понятия» рассматривает принцип и презумпцию добросовестности участников конституционных правоотношений С.А. Мосин [7, с. 12, 18-20].
В качестве аргумента при этом справедливо указывают на опровержимый характер презумпций (см., например, [5, с. 217, 243; 7, с. 12]) - свойство, которое принципам права как наиболее общим руководящим положениям права [8, с. 74], основным началам гражданско-правового регулирования общественных отношений [9, с. 27], действительно, присуще быть не может. В противном случае придётся признать, что определённый принцип права, в частности принцип добросовестности, может быть опровергнут или, по крайней мере, подвергнут сомнению, а это не только не способствует решению проблем, возникающих при его реализации, но и подрывает, как представляется, всю систему «концептуальных оснований» (выражение Н.П. Асланян [10, с. 33]) права и, таким образом, правопорядок в целом.
К числу доводов в пользу необходимости разграничения презумпции добросовестности и принципа добросовестности можно добавить также указание на их различное функциональное назначение. В прикладном аспекте принципам права отводится важная роль непосредственного регулирования общественных отношений, включающего оценку правомерности последних и разрешение возможных конфликтов между их участниками (см., например, [8, с. 74; 9, с. 27]), в то время как основное функциональное назначение правовых презумпций - вероятностных опровержимых предположений о фактах, основанных на статистически закономерной взаимосвязи между имеющимся фактом и предполагаемым (см. [11, с. 14; 12, с. 121; 13, с. 34, 43]), на наш взгляд, является несколько иным и состоит в облегчении процесса доказывания (см., например, [14, с. 6263]), а также в упрощении (облегчении) гражданского оборота как сферы удовлетворения индивидуальных потребностей членов общества. Впрочем, в юридической (преимущественно общетеоретической) науке немало сторонников точки зрения, согласно которой правовые презумпции выполняют и регулятивную функцию. Так, М.Л. Давыдова отмечает, что законодатель с помощью правовой презумпции «устанавливает общее правило регулирования, а правоприменитель определяет развитие конкретного правоотношения» [15, с. 162]; рассмотрение вопроса о соотношении правовых презумпций с принципами права исследователь завершает выводом, в соответствии с которым «каждая презумпция является по природе своей принципом - принципом разрешения конкретной ситуации неопределённости» [15, с. 165]. По мнению М.П. Прониной, для регулирования общественных отношений презумпции имеют как юридико - прикладное (использование в правоприменительной практике), так и юридико - техническое функциональное значение; их регулятивная функция проявляется в случаях, «когда презумпции являются принципами права» [16, с. 21].
Бесспорно, получая законодательное закрепление, определённая презумпция, в том числе презумпция добросовестности, вовлекается в механизм правового регулирования. Вместе с тем нормативным правовым предписанием, содержательно определяющим модель поведения участников правоотношений, конкретную меру их возможного и должного поведения, то есть собственно правовой нормой, она, тем не менее, не является, о чём свидетельствует хотя бы тот факт, что участниками правоотношений - адресатами устанавливаемых материально-правовых норм - презумпции, с нашей точки зрения, a priori нарушены быть не могут. Отмеченную собственно регулятивную функцию в праве выполняет принцип добросовестности, предписывающий субъектам обязанность добросовестного (честного, добропорядочного) поведения, нарушение которой, в свою очередь, сопряжено с негативными правовыми последствиями.
В данной связи особого внимания заслуживает вопрос о содержании принципа добросовестности, с одной стороны, и презумпции добросовестности - с другой.
2. Содержание презумпции добросовестности
Начнём с указания на то, что в цивилистической доктрине выделяют добросовестность в объективном и субъективном смыслах: в первом случае (объективная добросовестность) она трактуется как «внешнее мерило», масштаб, стандарт оценивания поведения субъектов; во втором (субъективная добросовестность) - как осведомлённость (знание или незнание) конкретного лица о каких-либо фактических обстоятельствах, извинительное незнание о фактах или правах других лиц (см. [17, с. 56; 18, с. 13; 19, § 2 ч. I; 20, с. 3; 21, с. 7; 22, с. 21-24; 23; 24, с. 111-112]). И если с указанных позиций не вызывает сомнений, что в ст. 1 ГК РФ закрепляется объективная добросовестность (явно абсурдным был бы вывод о том, что в соответствии с принципом добросовестности участники гражданских правоотношений должны извинительно не знать об определённых фактах или правах других лиц), то относительно нормы п. 5 ст. 10 ГК РФ, устанавливающей презумпцию добросовестности, такая однозначность отсутствует.
Так, Е.В. Богданов, полагая, что правило ст. 10 ГК РФ о презумпции добросовестности участников гражданских правоотношений распространяется и на те ситуации, когда в норме права поведение участника характеризуется как недобросовестное, отмечает: «…Понятие недобросовестности является составным, включающим в себя оценку поведения участника правоотношения как с объективной, так и с субъективной стороны» [25]. Иной позиции придерживается, например, Е.А. Суханов, который, указывая на действие презумпции добросовестности в контексте анализа ст. 302 ГК РФ, обращает внимание на то, что «в рассматриваемой ситуации речь идёт о так называемой субъективной добросовестности, т.е. не о добросовестности как этической, нравственной категории, служащей для оценки поведения участников гражданских правоотношений (как она понимается в п. 3 ст. 1 ГК РФ), а о добросовестности в смысле фактического незнания об обстоятельствах, препятствующих законному отчуждению вещи» [26, § 2 гл. 8 разд. IV].
На наш взгляд, в равной мере допустимо интерпретировать презумпцию добросовестности и как предположение извинительного незнания определённым лицом каких-либо фактов и обстоятельств (предположение субъективной добросовестности), и как предположение того, что участники гражданских правоотношений соблюдают принцип добросовестности, то есть д ействуют добросовестно при установлении, осуществлении и защите гражданских прав и исполнении гражданских обязанностей (предположение объективной добросовестности).
Итак, учитывая сущностные свойства, а также функциональную роль правовых презумпций и принципов права, презумпцию добросовестности участников гражданских правоотношений, закреплённую в ст. 10 ГК РФ, необходимо отграничивать от провозглашённого в ст. 1 ГК РФ гражданско-правового принципа добросовестности, имея в виду в том числе нетождественность их содержания (в ст. 1 ГК РФ добросовестность понимается в объективном смысле, в то время как презумпция добросовестности может означать предположение как субъективной, так и объективной добросовестности субъектов).
3. Сфера действия презумпции добросовестности
1. Прежде всего, речь идёт о пределах применения презумпции добросовестности участников гражданских правоотношений, которая, повторим, зафиксирована в ст. 10 ГК РФ.
Вследствие законодательных поправок редакция нормы, закрепляющей данную презумпцию, претерпела изменения, что сразу же нашло отражение в юридической литературе4. В частности, новая редакция соответствующей нормы была оценена как долгожданная новелла, вследствие которой в ст. 10 ГК РФ «введена (полужирное выделение наше. - Ю.В.) презумпция добросовестности» [30, с. 15] (см. также [31, с. 175; 24, с. 86]), охарактеризованная как «об - щая5 (здесь и далее курсив наш. - Ю.В.) презумпция добросовестности действий участников гражданского оборота, которая, к сожалению, отсутствовала в прежнем гражданском законодательстве» [33, с. 15].
Не можем не указать на некоторые неточности, содержащиеся в вышеприведённых суждениях. В первую очередь вызывает возражения утверждение, что презумпция добросовестности была именно введена (то есть появилась впервые) в ст. 10 ГК РФ с принятием 302-ФЗ, поскольку она закреплялась в данной статье кодекса ранее, хотя и в иной формулировке. Кроме этого, неточным является обозначение рассматриваемой презумпции: и в ранее действовавшей, и в новой редакции ст. 10 ГК РФ буквально говорится о презумпции добросовестности (1) участников (2) гражданских правоотношений, а не о презумпции добросовестности их действий (термин «действие» относится к презумпции разумности) либо презумпции добросовестности участников гражданского оборота (убеждены, что понятие «участник гражданского оборота» по сравнению с понятием «участник гражданских правоотношений» является более широким, поскольку включает в свой объём участников всех отношений, образующих гражданский оборот, то есть урегулированных нормами не только гражданского, но и иных отраслей права).