Историческое сознание естественным образом включает в себя проекцию бессознательного, кодирующего в себе исторический опыт субъекта, на явления, которые человек пытается сделать «своими», адекватными сложившимся на данный момент содержательно-смысловым особенностям самосознания. Это обусловлено тем, что, как отмечает Юнг, «по сути дела в коллективном бессознательном индивида представлена сама история; и когда у отдельных индивидуалов начинают активизироваться архетипы, мы оказываемся окруженными историей, хотя и пребываем в настоящем. Архетипический образ, диктуемый моментом истории, входит в жизнь, и каждый оказывается захваченным им... Коллективная психология есть мощный фактор, фактор, меняющий всю нашу жизнь, меняющий поверхность знакомого нам мира, фактор, который делает историю» [Там же, с. 117]. Таким образом, коллективная психология, благодаря актуализации некоторых архетипов, стимулируемой определенными социальными обстоятельствами, меняя «поверхность знакомого нам мира», создает его мифологическое видение.
В этой связи необходимо подчеркнуть специфическую роль в формировании исторического самосознания исторической науки. По логике существования научного познания, оно должно преодолевать мифологию, наполняя сознание объективным знанием. И действительно, мифологический план сознания, формирующегося за пределами научного сообщества, постоянно «теснится» развивающимся знанием об обществе, событиях, которые происходили в разные эпохи и в разных концах света и составили содержание того прошлого, которое вошло в содержание сознания.
Мифологическое сознание постоянно «подтачивается» результатами рационального исторического исследования, которые становятся в той или иной форме, с той или иной степенью популяризации достоянием массового сознания. Главной формой исторического знания, противостоящей мифологическому видению истории, является, по-видимому, исторический факт, который понимается обычно как форма достоверного знания в исторической науке.
Устанавливая значение факта как «средства» борьбы с мифологией, следует иметь в виду ряд обстоятельств. Во-первых, это хорошо осознанную в современной методологии исторического познания ограниченность позитивистского понимания фактов как некоторых незыблемых кирпичиков, из которых строится картина прошлого. Факт сегодня понимается как некоторое суждение о действительности, содержание которого представляет собой отражение событий прошлого, «нагруженное» ценностными и концептуальными установками исследователя.
Во-вторых, формирование факта представляет собой двухступенчатый познавательный процесс. Это обстоятельство применительно к археологии убедительно обрисовал Ж.-К. Гарден (заметим, что для археологии этот аспект познания явлений прошлого более очевиден, поскольку здесь в большей степени разорваны предметные результаты деятельности и ее смысл). Он высказал мысль необходимости различения двух основных типов построений в исторической науке -- компиляций и экспликаций. Это обусловлено необходимостью различать высказывания, «предназначенные для описания предметов материальной культуры, которые нужно объединять в одном своде, чтобы облегчить изучение связанных с ними исторических проблем» [2, с. 67], и высказываний, «направленных на реконструкцию событий или способов жизни древних людей и общественных групп на основе тех особенностей, которые выявляются в данном комплексе археологических материалов и наблюдений» [Там же, с. 69].
Последний тип высказываний связан с необходимостью перехода от описания внешних характеристик предметов культуры прошлого к самим древним людям, к событиям, которыми была отмечена их история. Исходя из сказанного, можно говорить о том, что существуют факты двух видов -- факты, отражающие внешние черты феноменов материальной культуры, и факты, отражающие события, относящиеся к жизнедеятельности людей прошлого.
Особое значение для рационализации исторического видения имеют факты первого рода, которые в своем единстве характеризуют то, что Ф. Бродель называет материальной цивилизацией, и установлению которых посвящен его фундаментальный труд «Материальная цивилизация ХУ-ХУШ вв.». Факты этого рода представляют собой документально засвидетельствованные данные о самых разных сторонах жизни людей определенной эпохи: «от пищи до меблировки, от техники до городов», определяемые Броделем как «факты длительной временной протяженности».
В этой своей части история выступает главным антагонистом мифологического мировоззрения.
Однако существует и другой вид фактов, обращение к которым сближает историческое повествование с мифологическим видением истории, формирующимся во вненаучных формах духовной жизни общества. Этот вид фактов касается событий, как феноменов, представляющих результаты деятельности тех или иных субъектов. Как только факт начинает становиться отражением событий, он обретает тенденцию движения к мифологизации реально произошедшего, поскольку неизбежно наполняется субъективным видением историка, реконструирующего действия той или иной конкретной исторической личности или коллективного субъекта. Это касается даже таких «микрособытий», которые Бродель называет исторической пылью. В качестве примера такого «микрособытия» он приводит легенду о том, что «Картуш (легендарный разбойник XVIII в. -- В. А.) перед казнью предпочитает предложенному ему кофе стакан вина» [1, с. 594]. Однако этот феномен «исторической пыли» обретает неустранимое мифологическое значение и входит в плоть французской культуры, становится элементом ее кода. Свидетельством тому является появление произведений искусства, поднимающие образ данного исторического персонажа до уровня культурного мифа, формирующего самосознание французской нации (вспомним, например, известный фильм с Бельмондо в роли Картуша).
Определенные результаты в движении к достижению объективной реконструкции деятельности людей прошлого можно получить на путях применения герменевтической методологии. Однако, несмотря на все конкретизации, которые она предполагает, всегда остается достаточно широкое поле для субъективизации образа исторического персонажа, его продвижения в сознание читателей в качестве неординарной (с плюсом или минусом) исторической личности. За этим продвижением всегда будет скрываться личная позиция автора повествования, которую он с большей или меньшей степенью осознанности проецирует на своего героя.
Все это означает, что в той ее части, где история представляет собой повествование о событиях прошлого, в котором субъективное видение историка не может быть полностью устранимым, она имеет тенденцию наполнения его мифологическим содержанием. Именно мифология создает живую человеческую реальность, по отношению к которой самоопределяется человек.
Некоторые авторы, видя эту живучесть мифологии в историческом исследовании, полагают, что она выполняет своего рода служебную функцию, состоящую в обосновании историком требуемых некоторыми инстанциями идеологических установок.
Такое упрощенное понимание места мифологии в историческом исследовании проникло и в учебную литературу. Примером такого подхода являются рассуждения авторов учебного пособия «История исторического знания». Согласно их представлениям, «историк ангажирован своим временем и не может быть свободен от социальных идей и политических идеологий. Историческая наука, так же как и массовое сознание, создает свои собственные мифы о прошлом и использует их для подтверждения тех или иных актуальных представлений» [6, с. 25]. В свете сказанного получается, что историк целенаправленно мифологизирует образ исторического прошлого с помощью специально создаваемых для этого мифов. На наш взгляд, ситуация принципиально иная. Мифология является естественным и неустранимым моментом исторического мышления. При этом она не противостоит мифологии, формулируемой в других областях духовной жизни, а является неустранимым элементом единого процесса мифологизации истории. Авторы упомянутого пособия критически оценивают практику «использования мифов», полагая, что историк должен поставить заслон для «ложных социальных мифов». Вот продолжение приведенной выше мысли указанных авторов: «однако добросовестность и профессиональная честность историка требуют отказа от прямого отождествления прошлого и настоящего. Историк балансирует на грани объективности и пристрастности, однако только он может поставить заслон на пути использования прошлого как материала для политических идеологий и ложных социальных мифов» [Там же]. Думается, что здесь принципиально искажена задача исторического познания. Его самоцелью является не заслон для использования прошлого в обосновании настоящего (само обращение к прошлому всегда, явно или неявно, находится под влиянием современной проблематики), а грамотное научное исследование прошлого в соответствии с требованиями методологии исторического исследования. Историк не ставит заслона -- он является участником непрестанно совершающегося диалога между современными ему идеологическими концепциями и концепциями исторического процесса, выстраиваемыми на основе применения научной методологии. Он не развенчивает «ложные мифы» (само понятие ложного мифа вызывает недоумение -- если есть ложные мифы, то, наверное, есть и «неложные»?), а мыслит об истории с использованием, в большей или меньшей степени, мифологического мышления.
Работа с источниками, документами, отражающими жизнедеятельность людей других эпох, не может полностью исключить мифологическое видение истории. При ближайшем рассмотрении становится очевидной иллюзорность подобного понимания задачи исторического познания, поскольку все равно остается «не формализуемый» остаток, связанный с нюансами личной жизни, отношений, поведенческих проявлений персонажей прошлого, получающих оценку как героические или предательские, как проявление высоких нравственных качеств или как обнаружение греховной натуры и т. п. Мифология в истории -- это образное дополнение к сухому документально обоснованному изложению. В этом отношении представляет интерес монография А. З. Манфреда «Три портрета эпохи Великой французской революции», где он создает образы трех исторических персонажей, которые он наделяет особой исторической ролью на конкретных этапах французской революции. Так, Руссо, согласно Манфреду, «заря революции...рассвет наступающего завтрашнего дня», Мирабо «представляет ранние часы революции. герой 1789 года», «Максимилиан Робеспьер -- это полдень, это революция, достигшая своей зрелости» [5, с. 20-21]. Несмотря на большой фактический материал, образы указанных персонажей становятся в книге образами литературными, заключающими в себе видение автора, вводящее их в легендарную картину французской революции.
Одна из обычно называемых функций истории -- воспитательная. Но в какой степени сухие данные о производстве сапог, глиняной посуды или корабельной снасти осуществляют эту воспитательную функцию. Для того чтобы история стала воспитателем, она должна найти образное, человеческое сопровождение того видения истории, которое создается на основе сухого документального материала. Такое воплощение не может не носить на себе отпечаток мифологии.
В этой связи необходимо еще раз обратить внимание на отмеченное выше особое значение для формирования исторического самосознания взаимосвязи истории и искусства, истории и литературы. Искусство берет на себя (не освобождая от этой задачи и саму историю, которая в высших своих проявлениях может сближаться с искусством) образно-мифологическое представление прошлого. Это означает, что формирование исторического самосознания не может быть делом исключительно самой исторической науки -- воспитание личности, развитие ее исторического самосознания не может осуществляться вне этого диалектического единства истории и искусства, истории и литературы.
Есть и еще один принципиальный философский момент, который необходимо иметь в виду, размышляя о путях формирования исторического самосознания и значении в этом деле мифологического видения прошлого. Мы имеем в виду то обстоятельство, что развитие исторического самосознания не может ориентироваться исключительно на гносеологическое видение исторического повествования, на историческую истину, формирующуюся в соответствии с нормами исторического исследования. Обращение к истории заставляет нас говорить о двух видах истины, имеющих значение для развития исторического самосознания, -- истине в гносеологическом смысле, со всеми оговорками о единстве абсолютного и относительного, и истине экзистенциальной, формирующей подлинное бытие некоторого субъекта как представителя определенной культуры. Формой существования этой истины в определяющей степени выступает мифология, которая формирует то, что модно сейчас называть кодом культуры. В этом качестве миф выступает в роли символа, выполняющего, говоря словами А. Ф. Лосева, роль порождающей модели, которая задает смысловые основы видения себя, своей культуры разнообразных проявлений общественной жизни, и тем самым, выступает в качестве объединяющего начала некоторой национальной общности [4, с. 168].
Об этом надо помнить, когда начинают предприниматься попытки с помощью «новых документов» разрушить сложившуюся на протяжении многих лет мифологию, составившую культурную ткань исторического бытия народа. Примером таких интенций являются появляющиеся сейчас попытки развенчания образов многих героев отечественной войны, которые вошли в культурную ткань нашей культуры. Такое развенчание осуществляется с помощью «открытия» новых документов или свидетельств. Так, появились попытки доказать выдуманность подвига героев-пан- филовцев, развенчать образ Зои Космодемьянской свидетельствами того, что он был якобы создан неким корреспондентом и редактором газеты «Красная звезда», скомпрометировать легендарные персонажи «Молодой гвардии» и др.
В связи с рассмотрением таких попыток возникает как минимум два вопроса. Первый: почему подобные «выдумки», мифы входят в память народа и остаются в ней. Думается, объяснять это исключительно деятельностью пропагандистской машины было бы большим упрощением.
Главное, на наш взгляд, заключается в том, что образы этих героев оказались соответствующими исторически сформировавшемуся самосознанию нации, продолжили логику отечественной культурной традиции и тем самым явились феноменом исторической правды, рождающей веру в справедливость собственной истории. Они стали легендой, развитой в художественной литературе, воспоминаниях, журнальных и газетных публикациях. Следует иметь в виду неоднократно отмеченное свойство мифа: в конкретном образе происходит обобщение и символическое представление большого круга реальных событий и их действительных участников.