Результат дискурсивного конфигурирования концепта свобода, вербализующийся в описаниях ограниченных законом и разрешенных им видов активности гражданина и государства, составляет модусно ориентированный дискурсивный диктум.
Дискурсивная специфика интерпретации свободы как набора обеспеченных правом возможностей гражданина и их ограничений проявляется уже в перечне лексических репрезентантов исследуемого концепта, выстраивающих между собой особые отношения. Базовыми лексическими репрезентантами концепта свобода в рассматриваемых правовых документах помимо имени концепта свобода являются его дискурсивные синонимы - лексемы, номинирующие возможность гражданина действовать в рамках закона (право, возможность), а также характеризующие обеспеченный законом доступ к социальным благам (общедоступность (образования), бесплатность (образования) и др.), их словообразовательные корреляты (свободный, правовой, вправе, освобождается и под.), а также дискурсивные антонимы (свобода - заключение, арест, заключение под стражу и содержание под стражей; свободный, добровольный - принудительный, (действующий) беспрепятственно - преследуемый и др.). Среди указанных единиц можно выделить лексемы, реализующие дискурсивный модус официальной правовой оценки вне зависимости от специфики дискурсивного диктума, т.е. в полном соответствии с ценностным содержанием общекультурного концепта свобода (лексемы право, возможность, свободный, добровольный, действующий беспрепятственно и др. - носители ценностных смыслов общекультурного концепта свобода, сохраняющегося в исследуемом дискурсе), и лексемы, отражающие реализацию дискурсивного модуса официальной правовой оценки в соответствии с особенностями дискурсивного диктума, т.е результат его дискурсивного уточнения (например, лексема бесплатность (образования) фиксирует одну из составляющих понятийного компонента концепта свобода как позитивно оцениваемый результат предоставления социального блага, лексемы и лексические словосочетания заключение, арест, заключение под стражу и содержание под стражей представляют «антисвободу» как результат негативно оцениваемых нарушений правовых норм и т.п.).
Специфика правового содержания проявляется и в особенностях метафорического представления свободы в исследуемом дискурсе. Например, если в бытовой / художественной коммуникации органичным является метафорическое представление свободы и как желанного объекта достижения (стремиться к свободе, завоевать свободу и под.), и как объекта внешних посягательств (посягать на свободу, отобрать, отнять свободу и под.), то в дискурсе правового документа свобода интерпретируется как исконный объект обладания гражданина (Основные права и свободы человека неотчуждаемы и принадлежат каждому от рождения) и поэтому метафорически реализуется только как объект ограничений. Действия, в форме которых проявляются эти ограничения, вербализуются в стандартных юридических формулах и фиксируют получающие правовую оценку ограничения свободы субъектов права со стороны других субъектов права (умалять / нарушать права и свободы). Таким образом оформляется реализуемое законом противостояние этим ограничениям (защищать права и свободы).
Еще один пример обнаруживает дискурсивную специфику общекультурно заданной интерпретации свободы как «освобождения от любых оков, бремени» [4. С. 236]. В правовых документах в качестве таких «оков» метафорически представлены обязанности гражданина, от которых его может освободить внешняя сила при определенных, четко зафиксированных условиях: Федеральным законом могут устанавливаться иные случаи освобождения от обязанности давать свидетельские показания // Наличие у гражданина Российской Федерации гражданства иностранного государства не умаляет его прав и свобод и не освобождает от обязанностей.
В том, что в Конституции закрепляется наличие у гражданина не только прав и свобод, но и обязанностей, проявляется заданная на национальнокультурном уровне бинарность исследуемого концепта. При этом регулировать наличие обязанностей может только внешняя сила (закон).
Модус официальности дискурса правового документа конкретизируется «в модусах императивности (закон для всех обязателен) и объективности (источник императивности предъявляется как некоторая объективная инстанция)» [17. C. 316], поэтому перед законом все равны.
Итак, ценности дискурса правового документа заключаются не только в том, чтобы гражданин следовал закону (модус императивности), закрепляющему определенные правила (модус правовой оценки), но и воспринимал его как этически обоснованный (модус этической оценки) и чувствовал, что закон един для всех (модус объективности), что создает у гражданина ощущение защищенности. Эти ценности фиксируются в тексте Конституции определенным образом.
Модус объективности в дискурсе правового документа проявляется в том, что в качестве такой объективной инстанции, задающей границы свободы и гарантирующей ее в рамках установленных границ, выступает закон. В результате гарантии свободы у клиента дискурса создается этически значимое ощущение защищенности (акцент здесь делается на концептуализации психологического самоопределения субъекта, быть свободным - ощущать себя комфортно - прямая корреляция с общекультурно заданными ценностями). Закон предъявляется ему как сильная инстанция, не только контролирующая его обязанности, но и способная защитить человека от нарушения его свободы (что отсылает к этическим основаниям права).
В Конституции как документе модус объективности конкретизируется в реализации принципа равенства перед законом как этически обоснованного и выражается общими для всех документов текстовыми средствами (описанными в [17. С. 164-165]), а также специфическими (отражающими специфику дискурса). Среди общих - использование страдательных конструкций (Гарантируется свобода массовой информации и под.), включающих безличные формы глагола. Кроме того, в тексте Конституции как документе особого типа всеобщность закона фиксируют обобщенные номинации субъектов действий, получающих правовую оценку (каждый, никто, гражданин, гражданин Российской Федерации).
Отметим, что дискурсивная специфика исследуемого концепта, реализованная в таких номинациях, проявляется и в том, что правовая интерпретация свободы / «антисвободы» в одних статьях Конституции подчеркивает неограниченность ее субъекта - «закон един для всех» (Каждый имеет право на возмещение государством вреда, причиненного незаконными действиями (или бездействием) органов государственной власти или их должностных лиц; Никто не может нести ответственность за деяние, которое в момент его совершения не признавалось правонарушением), а в других, наоборот, ограничивает его, имплицитно противопоставляя не-гражданам данного государства, на которых данные правовые возможности не распространяются (Граждане Российской Федерации имеют право собираться мирно без оружия, проводить собрания, митинги и демонстрации, шествия и пикетирование; Граждане Российской Федерации имеют право участвовать в отправлении правосудия).
Модус императивности получает в Конституции статус ведущего по отношению к процессам тексто-образования, и вся логика текста правового документа выстраивается как перечень юридических норм (определяемых как «регуляторы, программирующие модели поведения, описанные в нормах запрещающих, обязывающих и управомочивающих» [45. С. 20]). Указанным правовым способам программирования моделей поведения соответствуют варианты конкретизации модуса императивности правового документа - его разрешительный, запретительный субмодусы и субмодус долженствования, реализуемые в соответствующих конструкциях, организованных при помощи предикатов разрешения (может, свободен, имеет право и под.), запрета (запрещается, запрещен, не допускается и др.) и долженствования (должен, обязан и т.п.).
Именно эти нормы интерпретируют границы свободы субъектов правового дискурса. В связи с этим концепт свобода в правовом документе получает четкие границы, фиксируемые предикатами разрешения, запрещения и долженствования, в чем проявляется его дискурсивно обусловленное своеобразие.
В исследуемом дискурсе в соответствии с описанными субмодусами содержание концепта приобретает более сложную организацию, уточняющую отмеченное выше соответствие общекультурно заданной бинарной организации концепта: (1) свобода = «разрешено» / (2) несвобода = (2.1) «запрещено» + (2.2) «обязан». При этом важно, что даже «разрешение» быть свободным вербализуется в императивном регистре.
Помимо этого, дискурсивная специфика концепта свобода проявляется в том, что условия ограничения свободы строго регламентируются и фиксируются в Конституции (Не имеют права избирать и быть избранными граждане, признанные судом недееспособными, а также содержащиеся в местах лишения свободы по приговору суда; а также: В условиях чрезвычайного положения... и под.). Кроме того, не только обязанности, но и возможности в Конституции описываются в виде строгого перечня, что грамматически поддерживается, во-первых, использованием не только для лексемы право, но и для лексемы свобода формой множественного числа (права и свободы), а также частотностью реализации этих лексем в типовых конструкциях, где они выполняют функцию предиката, синтаксический актант которого фиксирует одно из гарантированных законом «разрешений»: право избирать и быть избранными в органы государственной власти // свобода литературного, художественного, научного, технического и других видов творчества, преподавания и т.п. Это кардинально отличает содержательную организацию правового концепта свобода от его общекультурного соответствия, трактуемого как «приятное отсутствие ограничений какого бы то ни было рода» [4. С. 241]. Значимым для выявления дискурсивно-жанрово обусловленной специфики рассматриваемого концепта становится утверждение А. Вежбицкой о том, что русский концепт свобода обладает смыслами «русский антилегализм», «пренебрежение к закону», «русский правовой нигилизм» или «глубоко укорененная традиция антиправовых предрассудков [Там же. С. 239].
Функциональное распределение жанров дискурса правового документа зависит от их юридического статуса, определяющего их дискурсивный статус: у Конституции он выше, чем у других правовых текстов, поскольку она является основным государственным правовым документом. Жанровые интенции правового документа образуют иерархию, согласно которой Конституция занимает положение дискурсивного источника правового регулирования.
Диктум Конституции охватывает все сферы социального существования человека, подвергнутые правовой оценке. Объемность содержания Конституции компенсируется обобщенностью его описания. В соответствии с этим реализация концепта свобода в Конституции проявляется как перечень разрешений, запретов и долженствований, ориентированных на дальнейшую конкретизацию при их правовом использовании. Наказания за нарушения положений основного закона в Конституции не прописываются в силу обобщенности представления неправовых действий. Так, положение Конституции «Запрещается пропаганда социального, расового, национального, религиозного или языкового превосходства» может быть использовано в конкретной правовой деятельности только на основании вербализованного в других правовых документах перечня возможных форм такой пропаганды, позволяющего привести в соответствие с ними конкретные наказания: Дискриминация, то есть нарушение прав, свобод и законных интересов человека и гражданина в зависимости от его пола, расы, национальности, языка, происхождения, имущественного и должностного положения, места жительства, отношения к религии, убеждений, принадлежности к общественным объединениям или каким-либо социальным группам, совершенное лицом с использованием своего служебного положения, - наказывается штрафом <...> либо лишением права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью <...> либо обязательными работами <...> либо исправительными работами <...> либо принудительными работами <...> либо лишением свободы <...> [55].
Значительный объем и низкая степень конкретности представления правового диктума определяются особым жанровым статусом Конституции. Ее основная жанровая цель заключается не в закреплении действующих правовых норм, а в презентации прав и свобод человека как их закрепленных законом оснований (Мы, многонациональный народ Российской Федерации <...> утверждая права и свободы человека, гражданский мир и согласие, принимаем КОНСТИТУЦИЮ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ). В соответствии с целью Конституция ориентируется на широкий круг граждан - клиентов правового дискурса. Для оформления обширной адресации модус правовой оценки в Конституции сближается с модусом политической оценки (реализуемым в политическом дискурсе). В соответствии с этим дискурсивный стиль Конституции приобретает особый пафос, использование которого становится возможным только при отсутствии конкретики реализации дискурсивного диктума. Пафос является «качеством дискурсивного стиля» [17. С. 182] и определяется как «форма выражения повышенной эмоциональности при трансляции дискурсивно значимых смыслов, обеспечивающая усиление и особое выдвижение общего дискурсивного модуса и представляющая объект оценки как эталон (идеал или его противоположность)» [Там же]. Маркеры пафоса в их наиболее концентрированном проявлении можно проследить, например, в преамбуле к Конституции РФ: соединенные общей судьбой на своей земле // исходя из общепризнанных принципов равноправия и самоопределения народов, чтя память предков, передавших нам любовь и уважение к Отечеству, веру в добро и справедливость // возрождая суверенную государственность России и утверждая незыблемость ее демократической основы, стремясь обеспечить благополучие и процветание России // исходя из ответственности за свою Родину перед нынешним и будущими поколениями. Пафос поддерживает этически обоснованное положение свободы как ценности.
При реализации дискурсообразующего концепта свобода пафос позволяет максимально активизировать связь правовой оценки с собственно этической, бытовой, основанной на законодательной защите ценностей свободного самовыражения личности (Граждане Российской Федерации имеют право собираться мирно без оружия, проводить собрания, митинги и демонстрации, шествия и пикетирование и под.) и отсутствии внешнего давления на нее (Никто не может быть принужден к вступлению в какое-либо объединение или пребыванию в нем; Осуществление прав и свобод человека и гражданина не должно нарушать права и свободы других лиц и т.п.).