Вслед за кембриджскими платониками и сентименталисты, и интеллектуалисты одной из важных функций моральной способности считали восприятие моральных различий. Они рассматривали моральную способность преимущественно по аналогии с познавательными способностями16. Именно в ходе рассмотрения особенностей морального познания формулировались основные положения сентименталистской этики как теории морального чувства (moral sense) и интеллектуалистской этики, главным в которой было утверждение разума в качестве начала морали и моральной способности. Поскольку моральная способность рассматривалась в значительной мере как познавательная способность, полемика сентименталистов и интеллектуалистов во многом определялась их гносеологическими установками, изначальным недоверием одних к чувству как познавательной способности, других - к разуму. Однако важно отметить, что особое внимание к гносеологическим вопросам в анализируемых учениях определялось прежде всего тем, что моральная практика воспринималась как выражение и необходимое продолжение морального знания.
Этико-гносеологическая позиция интеллектуалистов основывалась на представлении об абсолютности морали, которая, по их убеждению, обеспечивалась тождественностью морали природе вещей, необходимой (безусловной) истине, закону мироздания. Моральная способность рассматривалась как условие приобщенности человека к таким образом понимаемой абсолютной морали. Поскольку же интеллектуалисты необоснованно интерпретировали моральное чувство в гносеологическом аспекте как ощущение, то, по их убеждению, способностью, которая воспринимает абсолютные моральные различия, может быть только разум.
Возражая против рассмотрения морального чувства в качестве моральной способности, интеллектуалисты обосновывали свою позицию как антисенсуалистскую и антиэмпиристскую.
Во-первых, чувство-ощущение пассивно, оно направлено на внешние предметы, но не проникает в их сущность, не позволяет понять, «что они есть». Тем более оно не может быть направлено на внутреннюю активность человеческого духа, одним из проявлений которой является моральность. Существует множество объектов духа, которые нельзя видеть, осязать, обонять, пробовать на вкус. У человека нет чувственной картины мудрости, глупости, знания, невежества, истины, лжи, добродетели, порока и т. п. Если бы человек обладал лишь чувством и не обладал бы способностью понимания (understanding), которая «бесконечно превосходит все способности чувства», люди навсегда остались бы несведущими в отношении множества самых важных истин17.
Чувство смутно и субъективно, оно свидетельствует о состоянии или переживании агента, на которого нечто воздействует внешним образом. Но моральное знание по меньшей мере не сводится к переживаниям агента, его предмет - абсолютная универсальная сущность действия. «Когда о некоторых действиях мы говорим, что они правильные, а о других - что они неправильные, - писал Прайс, - мы выражаем необходимую истину»18.
Рассмотрение чувства в качестве способности в моральной сфере, с точки зрения интеллектуалистов, чревато гедонистической трактовкой морали, то есть превращением ее в каприз и произвол, фактически - ее разрушением. С формальной точки зрения у интеллектуалистов были основания для таких опасений. Например, Юм подчеркивал, что человек воспринимает моральные различия посредством «специфических впечатлений», которые представляют
собой «особые страдания или удовольствия»19. Однако Юм указал и на особый характер удовольствий и страданий, связанный с восприятием моральных различений. Он проявляется, в частности, в том, что эти удовольствия и страдания бескорыстны, безотносительны к частному интересу. Поэтому даже поступки врага могут вызывать уважение. Кроме того, переживание особых удовольствий и страданий в сфере морали определяется воспринимаемыми моральными различиями, а не наоборот. Юм подчеркивал: «Мы не делаем заключения, что характер добродетелен, из того, что он нравится нам, но чувствуя, что он нам нравится особым образом, в сущности чувствуем и то, что он добродетелен»20. Все подобные уточнения сентименталистов не были приняты во внимание их интеллектуалистскими оппонентами.
Во-вторых, интеллектуалисты считали чувство эмпирической способностью, направленной на освоение опыта. Но из опыта человек может узнать лишь, что доставляет ему удовольствие и страдание, что ему выгодно или невыгодно, но все это не имеет отношения к морали. Опасность эмпирического подхода к пониманию моральной способности интеллектуалисты видели в том, что в его рамках за мораль выдается то, что моралью не является, а напротив, противоположно ее смыслу. Следствием эмпирической установки интеллектуалисты считали этические представления Т Гоббса и Дж. Локка, в которых мораль оказывалась производной от договоров, воли суверена, от позитивных законов, общественного мнения, обычаев, от ощущений удовольствия и страдания. В представлении интеллектуалистов, человека, посредством чувства черпающего из опыта представления о добре и зле, нельзя считать моральным агентом, он всего лишь адаптивное, лояльное существо, в своих поступках руководствующееся соображениями выгоды, ориентирующееся на получение удовольствий и уклонение от страданий.
Интеллектуалисты отстаивали положение о непосредственном, не опосредованном опытом действии моральной способности. Прайс различал два вида разумной способности: рассуждение (reasoning) и понимание (understanding). Именно понимание, с его точки зрения, является высшей разумной и моральной способностью. Если рассуждение состоит в исследовании определенных отношений между объектами, идеи которых уже содержатся в разуме, то понимание есть «способность непосредственного восприятия, которая порождает новые первичные идеи»21. Интуитивность разума в морали объясняла тот факт, что добродетельными могут быть люди не столь образованные. Делая акцент на интуитивности моральной способности, интеллектуалисты, в частности, отвечали на возражение сентименталистов о том, что процессы разума «слишком медленны, слишком заполнены сомнениями и колебаниями», чтобы на них можно было полагаться во всех, в том числе чрезвычайных, обстоятельствах22.
В сфере морали интуитивность разумной способности гарантировала изначальность и «чистоту» моральных восприятий, их независимость от соображений выгоды, от удовольствий и страданий, от опасения быть наказанным и желания получить награду, от суждений разного рода авторитетов, общественных установлений. Интуитивная моральная способность обеспечивала независимость и самостоятельность человека, его способность к самодетерминации, к автономии. Интеллектуально-интуитивный характер моральной способности служил гарантией того, что, полностью освобождаясь от внешней детерминации, человек не оказывается подвластным стихии своей чувственной природы. Чувственную человеческую природу, к которой интеллектуалисты относили и моральное чувство, они считали таким же внешним фактором поведения, как и указания авторитетов, как нормы и санкции Божества или позитивных законов. Разум же представлялся им началом, конституирующим человека, задающим порядок в его внутреннем мире. Только благодаря разуму как моральной способности, непосредственно усматривающей моральные истины, человек мог проявлять себя как автономный моральный субъект, в своих решениях и поступках последовательно руководствоваться ясно и отчетливо осознаваемыми «разумными принципами», невзирая на личную выгоду или вред, которые могут последовать из таких решений и поступков, и тем более - невзирая на удовольствия и страдания, которыми они могут сопровождаться.
Интеллектуалисты во многом игнорировали особенности сентименталистской трактовки морального чувства, в частности его деистическую природу и определенность в отношении добра, его непосредственный характер. Например, Хатчесон характеризовал моральное чувство как «предопределенную способность духа воспринимать приятные или неприятные идеи действия, когда они представлены нашему наблюдению, предшествующую любым мнениям о выгоде и потере, которые следуют из них для нас самих»23. Моральное чувство изначально, оно не основано на религии, оно неподкупно в суждениях морального агента о собственных действиях или о действиях других. Его восприятия не обусловлены обычаем, образованием, примером, познанием, которые, в трактовке Хатчесона, указывают лишь на выгодное и полезное. Моральное чувство так же, как и понимание в концепции Прайса, обеспечивало независимость морального агента в его суждениях и оценках, в его решениях. Наделяя человека моральным чувством, Хатчесон так же, как и Прайс, указал на условие возможности проявления человека как автономного морального субъекта. Идея автономии морального субъекта при обсуждении проблемы моральной способности была едва ли не главной в рассуждениях и сентименталистов, и интеллектуалистов24. Однако помимо того, что Прайс просто неадекватно трактовал моральное чувство как «произвольный принцип», его возражение имело некоторый смысл. Усилия Хатчесона были сконцентрированы скорее на развернутом рассмотрении внешних факторов, ограничивающих самостоятельность морального субъекта, от власти которых он способен освободиться благодаря моральному чувству, нежели на выявлении условий, защищающих самостоятельность морального субъекта от произвола25. Прайс же осознавал чрезвычайную значимость как освобождения морального субъекта от внешней опеки, так и обеспечения гарантий того, что это освобождение не обернется произволом, т. е. утратой автономии. Прайс усматривал такие гарантии в моральном законе, тождественном закону природы, к которому человек внутренне приобщен благодаря разуму. Моральное же чувство в качестве моральной способности, по его убеждению, не могло уберечь «независимого» человека от опасности деградации в произвол.
Особенность интеллектуалистской позиции по сравнению с сентименталистской состояла в том, что разум рассматривался в ее рамках в качестве источника моральной императивности. Одно из важных положений в интеллектуализме состояло в утверждении императивности морального знания. В «Обозрении» Прайса это положение было выражено следующим образом: «осознавать, как правильно действовать, или обладать сведениями об этом, тождественно самому представлению об указании (direction) действовать»26. Если человек осознает правильность конкретного поступка, он не может уклониться от его совершения, он «связан самым строгим и абсолютным образом, он в оковах, разорвать которые не может ни одна сила в природе»27. Разум как «естественный авторитетный руководитель разумного существа»28 побуждает к совершению поступка, он порождает импульс к действию. В этом смысле моральная способность в интеллектуализме трактовалась не просто как начало морали в человеке, условие моральности, но и как ее проявление.
В сентиментализме в роли активного побудительного начала выступали особые эмоции, а не моральное чувство. В философии Хатчесона, например, эту роль выполняли благожелательность, благожелательные эмоции. Связывая моральные побуждения с эмоциями, Хатчесон, как и другие сентименталисты, стремился подчеркнуть их непосредственность, чистоту, спонтанную бескорыстность. Интеллектуалисты же всю сферу чувств, эмоций, инстинктов относили к сфере природной необходимости, поэтому, с их точки зрения, поступки, совершенные под влиянием такого рода побуждений, детерминированы природной необходимостью, а не моральным субъектом. Кроме того, они считали важным подчеркнуть принципиальность и осознанность моральных решений, как и определяемых ими поступков.
Сентименталистская критика в адрес интеллектуалистской позиции также во многом определялась ограниченным пониманием разума. В гносеологическом аспекте сентименталисты отождествляли разум с рассудком, в психологическом - с обывательским здравым смыслом, нацеленным на удовлетворение частного интереса, поэтому, с их точки зрения, именно разум не может служить основанием морали и рассматриваться в качестве моральной способности. Интересно, что аргументация интеллектуалистов и сентименталистов во взаимной полемике содержала практически одинаковые доводы. Сентименталисты видели в разуме те же изъяны, которые интеллектуалисты видели в чувстве.
Один из определяющих - пассивность разума. Для Хатчесона, например, пассивность разума проявлялось в неспособности порождать новые идеи, с его помощью можно лишь различать отношения между уже полученными идеями. В моральной сфере это означало, что разум показывает, какие действия соответствуют закону, воле Бога или какие действия направлены к личному или общему благу.
Убежденный в пассивности разума и активном характере морали как главной ее особенности, проявляющейся в способности влиять на аффекты и поступки, Юм утверждал, что «активный принцип никоим образом не может иметь в качестве основания принцип неактивный, и если разум неактивен сам по себе, то он должен оставаться таковым во всех своих видах и проявлениях...»29. В лучшем случае разум в морали может играть подчиненную роль. Хатчесон видел роль разума в том, что он проясняет наилучшие средства для достижения цели (общего блага), установленной моральным чувством. Рассматривая чувство в качестве моральной способности и начала морали, сентименталисты тем самым указывали на ее своеобразие, которое проявляется в эмоциональной окрашенности моральных восприятий, обусловленной их уникальным содержанием.
В целом полемика вокруг разума и чувства как основания морали и главной моральной способности в значительной мере была следствием предубежденности полемизирующих сторон. Исследователи отмечали, что представления о назначении и функциях моральной способности в сентиментализме и интеллектуализме фактически совпадали30. Не совпадали представления о том, какое именно начало в человеке - разум или моральное чувство - может отвечать такому назначению и выполнять такие функции.
Вместе с тем неправильно было бы утверждать, что противостояние сентиментализма и интеллектуализма по проблеме моральной способности было чистым недоразумением. Действительно, и сентименталисты, и интеллектуалисты были едины в стремлении продемонстрировать независимость моральной способности от внешних указаний и установлений, тем самым - независимость, или автономность, самого морального субъекта и морали. Однако сентименталисты и интеллектуалисты по-разному понимали своеобразие морали, и это понимание обусловило различие взглядов на природу моральной способности.
Сентименталисты своеобразие морали видели в том, что мораль не трансцендентна человеку, а укоренена в его природе и отвечает его фундаментальным потребностям. Юм наиболее последовательно выступал против трансцендентной трактовки морали. Именно отождествление морали с вечными и неизменными отношениями в природе вещей означало, для Юма, полагание морали во внешнем для человека мире и задавало внешние критерии должного и недолжного, значимые не только для человека, но еще и для всякого разумного существа, в том числе для Божества. В противостоянии интеллектуализму Юм стремится показать, что мораль отнюдь не есть факт внешнего мира, моральное добро и зло не заданы внешними объективными отношениями. Предметом специфически моральных переживаний могут быть исключительно мотивы, характеры, поступки людей, но никак не вещи объективного мира или сам объективный мир.