«Предел кровавому поприщу»: мотив возмездия в повествовании
А. Иванова «Вилы»
Петр Андреевич Гончаров, Павел Петрович Гончаров
ФГБОУ ВО «Мичуринский государственный аграрный университет»
Аннотация
Исследована жанрообразующая функция мотива возмездия в документально-публицистическом повествовании А.В. Иванова «Вилы». Актуальность исследования обусловлена вниманием современного литературоведения к историософской и социально-политической проблематике в русской прозе, необходимостью исследования произведений новейшей литературы в ее наиболее ярких проявлениях. Целью данного исследования является попытка определения специфики главных «несущих конструктов» повествования А. Иванова «Вилы» в аспекте доминирующих мотивов произведения. Ведущим способом достижения поставленной цели является сравнительно-исторический метод, дополненный сравнительно-типологическим, интертекстуальным и мифопоэтическим подходами к произведению литературы. В результате проведенного анализа установлено, что в документально-публицистическом повествовании А. Иванова «Вилы» главным жанрообразующим мотивом произведения, организующим всю его структуру от названия до «историй» главных и второстепенных действующих лиц, оказывается мотив возмездия, производные от него и связанные с ним мотивы, оригинально интерпретированные автором. Сделан вывод, что воспроизведенный и трансформированный Ивановым-художником мотив метафизического, трансцендентного возмездия «всем за все», вопреки предельной обобщенности этого мотива, помогает писателю осмыслить и передать противоречивую сложность исторических событий и участвующих в нем исторических персонажей. Область применения результатов работы - исследования по новейшей литературе, преподавание литературы в высшей и общеобразовательной школе.
Ключевые слова: А. Иванов; «Вилы»; мотив возмездия; сюжетостроение; Пугачев; казачество
Abstract
“Limit to the bloody field”: retribution in the narrative of A. Ivanov “Pitchfork”
Petr A. GONCHAROV, Pavel P. GONCHAROV
Michurinsk State Agrarian University
The research investigates the genre-forming function of the motive of retribution in the documentary and journalistic narrative of A.V. Ivanov “Pitchfork”. The relevance of the study is due to the attention of modern literary criticism to the historiosophical and social and political problems in Russian prose, the need to study the works of modern literature in its most striking manifestations. The purpose of this work is to try to determine the specificity of the main “bearing constructs” of the narrative of A. Ivanov “Pitchfork” in the aspect of the dominant motives of the work. The leading way to achieve this goal is the comparative and historical method, supplemented by comparative and typological, intertextual and mythopoetic approaches to the work of literature. As a result of the analysis, it was found that in the documentary and journalistic narrative of A. Ivanov “Pitchfork” the main genre-forming motive of the work, organizing its entire structure from the title to the “stories” of the main and secondary actors, is the retribution motive, derived from it and related motives, originally interpreted by the author. It is concluded that the motive of metaphysical, transcendental retribution “to all for everything” reproduced and transformed by Ivanov the artist, despite the extreme generality of this motive, helps the writer to comprehend and convey the contradictory complexity of historical events and historical characters involved in it. The field of application of the work results are researches on the latest literature, teaching literature in higher and secondary schools.
Keywords: A. Ivanov; “Pitchfork”; retribution motive; plot-building; Pugachev; Cossacks
Вилы - обычное орудие созидательного крестьянского труда, которое в обстоятельствах, сопряженных с народным гневом, превращается в опасное оружие, в орудие простонародного возмездия. «Вилы в бок» в русском фольклоре - не нуждающаяся в комментариях метафора. В солдатском жаргоне 1980-1990-х гг. «вилы» также наряду с «веревками», «вешалками» - именование предстоящих реальных тягот армейской службы для молодых солдат-призывников. В арго и сленге некоторых социальных групп вилы - «высшая мера наказания» («ему дали вилы»); «выражение досады, раздражения» [1, с. 60]. «Вилы» частично созвучно давно укоренившимся в фольклоре и литературе понятиям «красный петух», «дубина народной войны». Название документально-публицистического повествования «Вилы» (2016)
А. Иванова о пугачевском восстании заключает в себе все эти и дополнительные коннотации, связанные с выработанной писателем собственной концепцией и русской истории и пугачевского бунта. Склонность к названиям, заключающим в себе не только суть, но и эмоциональную оценку изображаемого явления, вероятно, является одним из отличительных свойств выработанного писателем стиля. Ближе всего к «Вилам» (хронологически - тоже) оказывается здесь «Ненастье», но невдалеке и названия других ивановских произведений: «Общага-на-Крови», «Блуда и МУДО», «Псоглавцы», «Сердце пармы» и т. д.
Целью данной статьи является попытка определения специфики главных «несущих конструктов» повествования А. Иванова «Вилы» в аспекте доминирующих мотивов произведения. Ведущим способом достижения поставленной цели должен стать сравнительно-исторический метод, дополненный сравнительно-типологическим, интертекстуальным и мифопоэтическим подходами к произведению литературы. На наш взгляд, в документально-публицистическом повествовании А. Иванова «Вилы» главным жанрообразующим мотивом произведения, организующим всю его структуру от названия до «историй» главных и второстепенных действующих лиц, оказывается мотив возмездия, производные от него и связанные с ним мотивы, оригинально интерпретированные автором.
Условимся, что под мотивами здесь, как и в предыдущей нашей работе о прозе А.В. Иванова [2], имеются в виду обозначенные А.Н. Веселовским «неразлагаемые далее элементы низшей мифологии и сказки» [3, c. 301], причем «признаки общности и повторяемости» [3, с. 305] являются для нас одинаково важными. Известно, что В.Я. Пропп определил мотив как «неразлагаемую единицу повествования» [4, с. 15]. Прежде всего в этом значении (первоэлемент, с помощью которого строится конкретное произведение словесного искусства) понятие «мотив» нами используется здесь и далее. мотив повествование иванов
В отличие от других произведений А. Иванова, получивших серьезные отклики [5-9], «Вилы» не получили сколько-нибудь значимого анализа в критике и литературоведении и лишь попутно затрагиваются в отдельных рецензиях и статьях, посвященных другим произведениям этого автора [10-11]. Между тем, как нам представляется, «Вилы» являют собой важный этап в становлении и эволюции историософии писателя, в развитии создаваемой им оригинальной жанровостилевой системы.
Для А. Иванова сам пугачевский бунт и многие его последствия уже и есть возмездие многим его «действующим лицам». В изображении писателя пугачевский бунт является возмездием империи, ее высшей бюрократии, «элите», дворянству за нежелание совершенствовать правление, за косность, несправедливость в отношении казачества, крестьянства, заводских рабочих, иных «низших сословий», а также в отношении башкир и других «инородцев». «Созревание элиты в России запоздало, потому что для дворянства не было стимула исполнять свою миссию. Дворянству и без миссии было комфортно: страна лидировала на мировых рынках, деньги текли рекой. Несовпадение целей элиты и нации - извечная драма России. В расцвете царствования Екатерины потребность нации в элите оказалась куда выше, чем потребность элиты в нации. И в этот зазор эволюций прорвался буран казачьей пугачевщины» [12, с. 18]. Наполнение текста рассуждения понятиями ХХ-ХХІ веков (элита, миссия, мировые рынки, нация, эволюция, комфорт и т. п.) не представляется в данном случае стилистическим анахронизмом. Хотя понятийный исторический анахронизм здесь усмотреть можно - глобализация в XVIII веке вряд ли достигла такого уровня, что можно рассуждать о «мировом рынке». Но в целом это скорее попытка горького прозрачного намека, трагической аллюзии, сближения ситуации конца XVIII столетия с социально-политическими реалиями современной эпохи.
Заметим, что возложение ответственности за политические провалы на «элиту» стало общим местом современной литературы вне зависимости от направления мыслей составляющих ее писателей, от изображаемой эпохи. Так, «государственник» З. Прилепин, в истолковании О.В. Нарбековой и С.В. На- черной, близок к мысли о том, что «нам надо совершить усилие и сменить сегодняшнюю элиту» [13, с. 341]. Забегая вперед, заметим здесь, что и А.В. Иванов, видимо, не был бы против, если бы два с половиной века тому назад «сменили» и все другие составляющие народ России сословия. Ибо ни одно из них не оценило в полной мере «идею свободы», а приняло навязанную недостойной «элитой» «идею империи».
У «элиты», по логике современной социологической мысли, непременно есть «лидер». В качестве такого «лидера» российской элиты А. Иванов видит Екатерину II. В отличие от Пугачева, Михельсона, Панина, Салавата Юлаева и других Екатерина Великая не становится в ряд главных героев повествования, это скорее скрытый за другими персонажами «лидер», функция которого, однако, оказывается значимой - и как лидера элиты, и как провоцирующей бунт исторической фигуры. В изображении А. Иванова пугачевский бунт есть возмездие и Екатерине II - за узурпацию власти, за свержение законного государя (именно поэтому появляется его «двойник» - самозваный «государь Петр Федорович»).
Интересно, что почти два столетия назад, на неостывшем еще пепелище недавней пугачевщины, А.С. Пушкин, законно примеряя мантию стремящегося к объективности ученого-историка, о самозванстве Пугачева повествует безоценочно. И, вероятно, не только потому, что пишет историю: «незнакомец, оставшись у Кожевникова, объявил ему, что он император Петр III, что слухи о смерти его были ложны» [14]. Пушкинский «самозванец» - якобы живой Петр III - преподносится читателю как явление экстраординар-ное, но вполне достоверное, без всякого намека на сверхъестественную трансформацию. Намек на метаморфоз будет явлен читателю в «Капитанской дочке» (буран, во время которого происходит знакомство главного героя с «вожатым»), но в «Истории Пугачева» Пушкин избегает отсылок к инфернальному. В «Истории Пугачева» Пушкин пытается сохранить научную объективность, в «Капитанской дочке» дает волю фантазии, и это выглядит в наши дни как эталон различных повествовательных стратегий.
В документально-публицистическом повествовании «Вилы» А. Иванов пытается соединить две трудносоединимые сферы: документально-историческую и публицистиче- ски-художественную. Результатом такого соединения далеко не всегда оказывается феномен в полном смысле этого слова художественного произведения. Для А. Иванова «удвоение», явление самозваного двойника, равно явлению нечистой силы, затем этот мотив будет писателем развит в «Тоболе» (две абсолютно похожие друг на друга сестры-остячки). Но то, что в рамках романа на историческую тему выглядит как украшение и усложнение сюжета (мотив двойничества), в рамках документально-публицистического повествования выглядит как инородное тело.
Заметим здесь, что определенную долю «самозванства» придает «матушке-государыне» и А.С. Пушкин. «Императрица изъявила казанскому дворянству монаршее благоволение, милость и покровительство, и в особом письме к Бибикову, именуя себя казанской помещицей, вызывалась принять участие в мерах, предпринимаемых общими силами» [14]. Вероятно, в этом «благородном» самозванстве Екатериной II руководила не только сословная, но просто человеческая солидарность с уничтожаемым дворянством, отсюда ее попытка ассоциировать себя с «региональной элитой» Урала и Поволжья, попытка основательная, но от того не менее «самозваная», произвольная. Во времена, близко отстоявшие от пугачевщины, знаток народного просторечия и устной традиции
В.И. Даль давал следующее определение самозванцу: «Самозванец <...> принявший чужое имя или звание, утаившийся под видом иного человека, выдающий себя за кого-либо иного. Все бывшие на Руси возмущения происходили от самозванцев, которым часть народа верила, или от заступничества народа за мнимо истинного и законного государя». Характерно, что здесь же приводится определение понятию «самозваный», в котором мы не находим отрицательных коннотаций: «Самозваный церк. влекомый к чему призванием своим» [15, с. 133]. Однако «призвание» соблазнять волей, привилегиями, справедливостью, счастьем через кровопролитие, иными мнимыми или реальными благами вряд ли имеется в виду в приведенных нами далевских определениях.
Устроенный самозванцем бунт завершился для его предводителя казнью. Жестокость этой казни вряд ли превосходит жестокость самого Пугачева, обрекшего на уничтожение все дворянское сословие империи. Казнь Пугачёва в изображении А. Иванова есть возмездие ему за самозванство, за соблазнение малых сих правами, свободой, справедливостью, привилегиями.
А. Иванов, не принимая «кровожадности» и Емельяна, и его противников, далек от однозначного истолкования и Пугачева, и его казни. «Над современной Болотной площадью в Москве <...> содрогается последний отчаянный крик Емельяна Пугачева: «Прости, народ православный!» В чем каялся великий русский грешник? В своей дерзости? Или в своем поражении?» [12, с. 364]. Упоминание «современной Болотной площади» делает повествование на историческую тему вполне современным, приближает его к актуальным социально-политическим проблемам и процессам.
Характерно, что А.С. Пушкин в «Примечаниях к главе осьмой» «Истории Пугачева» проводит параллель между казнью Пугачева и Разина, создавая прозрачную аллюзию на трагическую повторяемость событий в русской истории: «Подробности сей казни разительно напоминают казнь другого донского казака, свирепствовавшего за сто лет перед Пугачевым почти в тех же местах и с такими же ужасными успехами» [14]. Этот намек развит А. Ивановым, он нарочито сближает пугачевщину с событиями начала ХХ века - с революцией и гражданской войной, давая, вероятно, понять, что события подобного рода готовы стать трагической закономерностью катастрофической истории России.
А. Иванов вслед за Пушкиным делает Михельсона предметом авторской привязанности и одновременно орудием возмездия Пугачеву, да и всем виновникам и участникам бунта. В этом видится явное дыхание новейшей общественной и литературной эпохи, как в свое время у С. Есенина в его симпатиях к Хлопуше - примкнувшему к восставшим каторжнику, посланному убить самозванца. Пристрастия «властителей дум» часто оказываются обусловлены общественными настроениями эпохи, а не наоборот.