Переводчик, живущий в Подмосковье, не всегда учитывает ненецкие реалии переводимого стихотворения. Он оперирует категориями русского фольклора («беру жарптицево перо и опускаю в серебро»), используя нехарактерные для стиля Явтысого «возвышенные» глаголы русской художественной концептосферы («чтоб Словом боль Души врачуя, не ждали исцеленья вдруг...»), стремится придать текстам ненецкого автора языковые оттенки разговорности, обиходности (актуализация форм на -нье, союзы чтоб, средь и т.д.). Регулярно при переводе расширяется текстовый объем, перманентно наблюдается включение отсутствующих в оригинале образных элементов.
Одна из ключевых тем поэзии Прокопия Явтысого - тема дружбы, родства ненцев и русских. Подобная тематическая манифестация характерна для национальных литератур народов России, как своеобразное эхо культивируемой соцреализмом дружбы народов, как некий художественноидеологический штамп советского социального дискурса. Нередко в литературных произведениях, написанных на национальных языках, можно отыскать примеры разделения этносов на «старших» и «младших». Констатация родственно-дружеских связей русского и других народов СССР (России) обычно сопровождалась благодарственными интонациями: писателю необходимо было подчеркнуть особое значение русской культуры, русского языка в процессе становления национальной словесности. Цикл П. Явтысого «Моему русскому побратиму» лишь частично вписывается в этот риториколитературный контекст. В данном случае поэт уходит от очевидной сюжетной модальности, ожидаемо возвышенной «температуры» поэтического повествования. Во всех пяти текстуальных фрагментах цикла нет ни выраженной признательности русскому другу/брату, ни этнического самоприниже- ния. В целом, образ русского побратима у Явтысого лишен какой-либо конкретики национальной самоидентификации, заявленная заглавием тема не получает убедительного раскрытия. Лирическое Я обращается к побратиму на Ты: для субъекта ненецкого этнофора это общение на равных, русский этнофор в цикле остается без самостоятельного голоса: «Не грусти, дружище, не грусти, / Взгляд не прячь во тьму печали. / Ты припомни искры жарких встреч, - / Расцветала даль стихами.» [Явтысый 2007, 18]. Разделенность на Я и Ты в одном из стихотворений цикла сменяется лирическим Мы- позиционированием: «Наша жизнь течет рекою. / Мы с тобою в лодке дней / Правим сильною рукою, / Машем веслами дружней, / Все печали гоним прочь!» [Явтысый 2007, 19].
Обращает на себя внимание оптимистическая, игровая тональность стихотворения, привнесенная переводчиком и контрастирующая с оригиналом. Пожалуй, только эти приводимые строки весьма объемного цикла: в какой-то степени иллюстрируют тему дружбы двух народов. Цикл представляет собой малосвязанные с точки зрения сюжетно-смысловой когерентности тексты. Их содержание ускользает от литературоведческой фиксации: это поток сознания, внутренняя речь не столько поэта, сколько переводчика. Вместо передачи семантических нюансов исходного стихотворения переводчик повышает градус экспрессии лирического высказывания ненецкого поэта, увлеченно подбирая броские образные сочетания (например - совы бессонниц), чуждые поэтической картине мира П. Явтысого.
Соцреалистическое сознание переводчика проявлено также в стихотворении «Российский букет» о дружбе народов. Этот текст (и особенно его русскоязычное «перевоплощение») представляется архетипичным для обыгрываемой темы, т.е. написанным в духе советской риторики: «Дороги и реки, крик стаи гусиной / И топот оленей, везущих аргиш, - / Мой ненецкий край, на груди у России, / Полярной звездою ты ярко горишь. / Два наших народа сошлись на рассвете: / Во взглядах улыбка и дружбы исток. / С тех пор и навеки в российском букете / Сияет морошковый белый цветок.» [Явтысый 2007, 96].
В творческом наследии П. Явтысого есть стихотворения, в которых отмечена формирующая роль русской литературы и языка. Русская поэзия воспринимается автором как недосягаемая высота духовности, она связана с осознанием культурного величия Родины: «Я с Пушкиным в поэзию влюбился. / С Есениным - Россию полюбил. / Казалось мне - я многого добился, / А оказалось - подмастерьем был.» [Явтысый 2007, 28].
Прокопий Явтысый ищет ответы на вопросы: что такое поэзия? каковы ее тайны? законы создания? возникновения? Для него миры поэзии сродни шаманским мистериям. В поэтическом слове проявляется языковая память народа, преломляется его духовная культура. Поэзия - белый лист бумаги, манящий неизвестностью: «Я гляжу на лист бумаги / Как на тундровый простор... / Сколько нужно сил, отваги, / Чтобы слов разжечь костёр? / Так писать, чтоб грело слово, / Чтобы мысль была остра, / Чтоб усталый путник снова / Шел погреться у костра? / Как писать, чтоб фразы-маги / Мир творили новизной?..» [Явтысый 2007, 16]
Поэзия для П. Явтысого как итог многолетнего созерцания северной природы и жизни людей Севера, она вбирает в себя опыт наблюдений и переживаний, человек приходит к ней сквозь/спустя годы: «.Перед тундрою большою / Я тайком растил мечту. / Чутким сердцем и душою / Ощущая красоту. / А когда уже с годами / Поумнела голова, - / Ощущения все сами / Переплавились в слова.» [Явтысый 2007, 17].
Таким образом, для него искусство поэзии - это и импровизация, непредсказуемость лирической мысли, слова, и - результат рефлексии: собранные за долгие годы знания и впечатления, переплетение чувственного и рационального мировосприятия.
Лирическое Я в стихотворении «Поэту» говорит о разных сценариях вхождения в литературу. Одним удается достаточно быстро заявить о себе, найти себя, прозвучать в пространстве словесности, получить признание. Другим это дается с большим трудом и с опозданием. Текст отсылает к жизни самого поэта, связавшего свою судьбу с литературой окончательно только в зрелом возрасте: «Ты рано вышел в путь / и сделал много: / во всем, за что ни брался, / преуспел. / А я с трудом / ищу свою дорогу: прошел я мало, / мало песен спел.» [Явтысый 2002, 99] (перевод А. Преловского).
Почти у каждого национального писателя есть своя река, у Прокопия Явтысого - это Печора. Вообще реки относятся к ключевым образным доминантам художественной реальности, являя собой своеобразные «стержни» пространства и - нередко - границы миров, этнические маркеры. Ненецкий поэт отказывается от прямой этнической «эмблематизации» реки. Для него Печора - важный биографический топос: место, где можно побыть наедине с самим собой, принять непростое решение, услышать внутренний голос: «Спит Печора. / А снег - голубой и глубокий. / Весь открытый ветрам на крутом берегу / Вновь брожу я один, как олень одинокий, - / Осторожный и чуткий на каждом шагу.» [Явтысый 2007, 76]. Печора в стихотворениях П. Явтысого ожидаемо очеловечивается. Настроение реки изменчиво, ее глаза могут быть разного цвета: «Не пойму я что-то сразу, / Почему моя река: / Зимним днем - зеленоглаза, / Летним днем - голубоглаза, - / В синем взгляде - облака.» [Явтысый 2007, 80].
Лирический герой, наблюдающий за жизнью реки, - носитель особой ментальности созерцания, характерной для многих народов Севера и Дальнего Востока России. Художественная визуализация ландшафта и явлений природы, на наш взгляд, как форма проявления этнического мировоззрения.
Прокопий Явтысый обращается в своих стихотворениях и к персонажам ненецкой мифологии. Это практически неизбежный для национального автора художественный сценарий. Поэтическая актуализация фольклорно-мифологических контекстов, с одной стороны, соотносима с сильными мировоззренческими позициями традиционной культуры в жизни, повседневности ненецкого этноса. С другой, система мифологических «имен» почти всегда добавляет авторскому высказыванию оригинальности. При этом речь может идти о разной глубине лирического возвращения к истокам, моделям исконного этнического мировидения. Чаще это достаточно поверхностная активация символов, своего рода - их поэтическое упоминание. Значительно реже встречаются тексты, в которых происходит авторское осмысление отдельных элементов фольклорно-мифологической картины мира народа, когда писатель включает в структуру произведения образы, лексемы с «живой» мифологической семантикой, корреспондирующей с обрядовой процессуальностью и т.д. Очевидно, что внутренние связи традиционных верований, представлений, фольклора, языка, художественного мышления очень часто утрачиваются при переводе на другой язык.
Прокопий Явтысый - поэт, для которого мифологический пласт является одним из средств поэтической изобразительности. Вместе с тем имеющиеся сюжеты обыгрывания мифологического отмечены значительной редуцированностью содержания. Реципиент, как правило, встречается только с именем персонажа, не получает сведений о его мифологических функциях.
Среди мифологических упоминаний в стихотворениях П. Явтысого встречаются упоминания Нума верховного бога ненцев: «Вновь созвездья взглядом рыси / Затаились в свете лунном. / Ширь небес и бездну выси / Ненцы звали богом Нумом. / И камлали, били в бубен, / Помощи себе просили,
/ Чтоб среди суровых буден / Их не покидали силы...» [Явтысый 2007, 38]. В приведенных строках очень сжато описывается обряд камлания, используется природная символика, создающая эффект таинственности происходящего. В цикле «Кипящие снега» фигурирует образ ненецкого злого духа Нга. В рассматриваемом стихотворении он своими обрядовыми действиями олицетворяет суровую северную зиму: «И, снова в медном чане, / Кипят, кипят снега. / Как будто варит зелье / Свирепой этой ночью / Дух смерти и болезней, / Мучитель тундры Нга! / Что варишь, Нга проклятый, / В своем буранном чане? / Кому готовишь зелье - / Для друга иль врага?» [Явтысый 2007, 34].
Некоторые традиционные представления ненецкого народа в редуцированной форме проявлены в стихотворении «Замолчавший бубен» - о смерти шамана: подчеркивается его роль как проводника в мир предков. Вновь очевидны «вставки» переводчика, существенно снижающие мифологическую аутентичность и художественное своеобразие лирического высказывания: «В нижний мир легла дорога, / Где бывал он много лет, / Относясь к призванью строго, / От отцовского порога / В мир теней творил свой след. / Предки там его встречали, / Щедро истиной делясь, / Вспоминая вдруг в печали / О своем земной причале - / Порвана давно с ним связь.» [Явтысый 2007, 59]. Одно из своих стихотворений Явтысый посвящает культу огня у ненцев: «Здесь у нас, / Где три четверти года / Спит под снежным покровом природа - / Блеском звезд на серебряном блюде . / Здесь - / Огню покланяются люди.» [Явтысый, 2007: 49]. В данном случае это пример «отдаленной» мифологии, «закадрового» мифологического фона. Поэт развивает другую сюжетную линию, актуализирует другую ситуацию сопоставления. Люди, поклоняющиеся огню, невзирая на лютые морозы, остаются горячими внутри. Они искренние, гостеприимные, отзываются на несправедливость, всегда придут на помощь.
В своих текстах оперируя целым рядом ненецких номинаций, П. А. Явтысый усиливает этнокультурный контекст произведения. Так, поэт регулярно упоминает главную звезду ненцев - НгэрмНумгы (Полярная Звезда) [Явтысый 2007, 59]. В серии текстов приводятся ненецкие названия предметных реалий, различных человеческих ипостасей (аргиш, макодан, тынзей, ясавэй и др.).
Образная основа художественного мира Прокопия Явтысого - это природные символы севера: тундра, ее флора и фауна, снега, бури, покрытые льдом реки, сопки, огромное звездное небо. Однако в натуралистических стихотворениях нет богатой, разнообразной образно-изобразительной палитры, им свойственна некоторая «стертость» пейзажа. Автор далек от минималистической живописности, поэтики мазков, прорисовывания оттенков. Складывается ощущение, что иногда ему сложно остановиться: настолько он увлечен лирическим прославлением северных просторов. Нюансы зрительного ему не интересны: его вдохновляет динамика происходящего.
У многих стихотворений Прокопия Явтысого фактографическая природа, что особенно характерно для текстов, сюжетно обращенных к жителям тундры, землякам поэта. Интересно, что П. Явтысого нельзя причислить к поэтам-«портретистам»: его герои лишены статичности, они подвижны и своей активностью словно противостоят однообразию долгой зимы. Ненецкий автор обычно «закрывает» лицо, внешность своих стихотворных персонажей от внимания читателя. При этом он убедительно отображает динамику ненецкой повседневности, делится с реципиентом своими поэтическо-публицистическими произведениями.
В творчестве П. Явтысого видное место занимает классическая тема времен года, которая нам видится одной из составляющих поэтически изображаемого мира природы. Суровая зима тундры у ненецкого поэта описывается при помощи ярких сравнений, фантастическо-мистических ассоциаций: «В случайных лунных бликах / Лед на Печоре светел. / И ледяная стужа сковала берега. / Как будто волк голодный, / Рвет нюки чума ветер / И мечет очумело в кипящие снега! / Клыки, острее лезвий, / Мех разрывают в клочья! / И, словно в медном чане, / Кипят, кипят снега.» [Явтысый 2007, 33-34]. Зима то принимает человеческое обличье, то обращается в непредсказуемо опасное, рассержено- испуганное животное: «Вновь дрожит и зверь и птица / Там, где властвует сама - / Заполярная Царица, / Беспощадная Зима! / Злобой волчьего оскала / Разрывала в клочья день, / И трубила, и скакала, / Как испуганный олень!» [Явтысый 2007, 56].
Весна - долгожданное время в тундре. Весной другие краски, запахи, звуки: «Вешние воды, разлив голубой, - / Пуночки горло полощут водой. / Ягельный запах - земли аромат, - / Тундровый край будет мохом богат. / Тихо на тропках копытца звенят, - / Важенки в стадо ведут оленят [Явты- сый 2007, 86].
Короткое лето, как и весна, - время радости, период насыщенного созерцания, когда нужно успеть проникнуться скромным теплом, запечатлеть краски и запахи тундры: «Вдаль лето спешило и платьем задело / Зеленый кустарник - слегка, невзначай. / Испуганно пуночка в небо взлетела, / Но сверху увидела всё и запела: / - Пастух, оглядись! / Радость сердцем встречай: / Румянится тундра, / Цветет иван-чай!» [Явтысый 2007, 93].