УДК 1:(091)
Философские науки
Курский государственный университет ttorubarova@rambler.ru
Ренессанс как историческая, историософская и культурологическая тема
Торубарова Татьяна Викторовна, д. филос. н., профессор
Аннотация
исторический ренессанс человеческий бытие
В статье раскрывается специфика исторического, историософского и культурологического измерения Ренессанса. Анализируется сущность истории как фундаментальной реальности человеческого бытия, благодаря которой человек конституируется в своей сущности как свободное, творческое существо, способное к переименованию и преобразованию существующей реальности. Показывается суть ренессансной культуры как гармонизирующей основы человеческой жизни, которая позволяет учредить совместную жизнь людей.
Ключевые слова и фразы: антропоцентризм; гуманизм; свобода; история; культура.
Annotation
The author reveals the specificity of the historical, historiosophical and culturological dimensions of the Renaissance, analyzes the essence of history as the fundamental reality of human existence, through which the person is constituted in his essence as a free, creative being, capable of renaming and converting existing reality, and shows the essence of the Renaissance culture as the harmonizing basis of human life, which allows establishing people's life together.
Key words and phrases: anthropocentrism; humanism; freedom; history; culture.
Жюль Мишле и Якоб Буркхардт обнаружили в Ренессансе отдельный и ярко выраженный период человеческой истории. Эту эпоху, как пишет Л. М. Баткин, они характеризовали как «открытие мира и человека» [1, с. 5].
Это было время энергичных и авантюрных людей, жаждущих наслаждений и славы, предпочитающих артистизм и виртуозность религиозно-моральным обязательствам и заданиям. Ренессанс обычно противопоставляется как Средним векам, когда человек был скован традиционализмом и корпоративностью, так и Новому времени с присущей ему прозаичной, рассудительной и благопристойной буржуазностью. Эстетику существования ренессансный человек предпочитал религиозно-моральной субстанции человеческой жизни как таковой. Отсюда проблематичность человеческого бытия в его, прежде всего, метафизическом измерении.
Эпоху Возрождения невозможно описывать строго аналитически, разделяя ее на определяемые и явно разделимые элементы, принадлежащие либо прошлому, либо будущему, выясняя между ними собственно ренессансную «субстанцию». Вот почему ренессансное сознание называют «синкретичным», уподобляя его тем самым, так называемому, «первобытному» мышлению. Ренессанс называют «переходной» эпохой, но эта эпоха индивидуально неповторима и обладает своеобразным внутренним единством. Ясно, что никакая эпоха не может быть вполне «равна себе». В противном случае следующая эпоха не имела бы никаких шансов когда-либо наступить. Но эпоха Возрождения далека даже от самого относительного равенства самой себе. Решающую тенденцию Возрождения обычно усматривают в ориентации на древнее «классическое» наследие и на «гуманизм» как утверждение «автономности человеческой личности» (Н. И. Конрад). Но внутренний логос, то есть смысловая сущность Возрождения не исчерпывается такого рода ориентацией. Это есть, прежде всего, непрерывная становящаяся форма социальности, которая в духовном плане определялась как бы в непрестанном диалоге возрождаемой древности со средневековым христианством. И в этом плане ренессансный человек воспринимал себя, можно сказать, арбитром между тем и другим, вынашивая в себе первую форму новоевропейского историзма и совершенно особый характер освобождения человеческого бытия в его направленности на самого себя.
Формирующийся ренессансный антропоцентризм в своем первом приближении сказывался в том, что основные характеристики и силы мироздания, включая творческую мощь Бога, переносились на человека. Отныне эти силы располагались не по иерархической вертикали, а в плоскости и окружении земного человеческого пребывания. Это окружение включало в себя не только вещи, идеи и все возможные и фактические обстоятельства, разного рода социальные положения, но и историю как фундаментальную реальность человеческого существа и все сохранившееся наследие. Нет, разумеется, человека вне истории, причем независимо от того, идет ли речь о классическом древнегреческом или римском Dasein, о средневековом или ренессансном Dasein. Но ведь и сама история реальна только в человеке и через человека. К тому же самоощущение человека в современности и внутри истории неотделимо от понимания его места в мироздании.
И здесь важно отметить следующее. Греки понимали бытие как природу, которая определяет все сущее, включая богов и людей. Они были космическими существами, а не просто космическими пришельцами, поскольку они пребывали не только среди вещей и событий, но и среди богов, среди небожителей. Средневековая мысль понимает бытие как слово, коль скоро Слово, которое сначала было только у Бога и которое было Бог, есть творящее и правящее начала всего ens creatum. И в горизонте такого понимания бытия человек, лишенный райского состояния, оказывается всего лишь странником на земле, будучи в пределе вне мира как такового, то есть не мирским существом. Ренессансный человек понимает бытие как мир, включающий в себя природу и историю, в силу чего он неизбежно вовлекается в стремление быть сугубо земным существом. Человек отныне сам стремится сделать самого себя. В лице Парацельса он выбирает такой девиз: «Пусть не принадлежит другому тот, кто может принадлежать самому себе». Формируется бунтарское умонастроение, обгоняющее далеко протестантизм Мартина Лютера.
Ренессансный человек внутренне есть уже homo magus. Время приближалось к ниспровержению церковных авторитетов, и тем самым исчезала уже метафизическая уверенность, присущая человеку периода готики.
Если античность в ее культурологическом и историческом измерении прорывалась в романских странах, то вместо отсутствующей древности в германских странах «на передний план вырывается примитивное непосредственное переживание духовности, представленное во многих индивидуальных формах и ступенях у великих и своеобразных мыслителей и поэтов, таких, как Майстер Экхарт, Агриппа, Парацельс, Ангелус Силезиус и Якоб Бёме. Свое варварское, но изначально сильное своеобразие все они выражают через выходящий за рамки традиции, отвергающий авторитеты, нарочито своевольный язык» [7, с. 192].
Распространение рыночной стихии сопровождается возрождением смеющегося язычества, а за пределами схоластической scientia оживает античный дух неоплатонизма. Своим неоплатонизмом Марсилио Фичино оказал влияние как на Агриппу, так и на Парацельса. Формируется бунтарский дух, который все более и более захватывает умы. Феномены Савонаролы и Ян Гуса, Мартина Лютера и Парацельса - типичные тому примеры. Существуют как бы изначальные образы, присущие человеческому сознанию, которые К. Юнг называет архетипами, и которые могут оживать независимо от времени и даже места. Требуются только благоприятные условия и подходящие обстоятельства, определяющие возможность их воспроизведения. «Подходящим моментом для этого всегда оказывается крушение мировоззрения, уносящего с собой все те формы и образы, которые когда-то считались окончательным ответом на великие загадки жизни и мира. Психологическому правилу это даже вполне соответствует, когда все вырванные с корнями боги обрушиваются на человека, и он восклицает: “Ipse philosophus, daemon, heros, deus et omnia”, а если начинает уходить религия, которая возвеличивает дух, то взамен этого во внутреннем переживании оживают разного рода духи и демоны, царствующие в природном порядке вещей» [Там же, с. 193]. Они воспроизводятся в сфере сознания в форме архетипов или платоновских идей, возрождаемых в особой специфике в философии Марсилио Фичино. Живой мир, то есть anima mundi, это большой круг (limbus major), а человек есть микрокосм. Малый круг (limbus minor). Поэтому как всё вовне, так и всё внутри, как всё наверху, так и внизу пронизано силами симпатии и антипатиями, насыщено образами подобия и различия. В природе снова становятся активными ведьмы и черти, инкубы и суккубы, сильфиды и ундины, а сам мир как таковой есть Великое таинство, Mysterium magnum.
Человек как микрокосм приобретал непомерное и загадочное величие в плане своей собственной возможности, причем он лишен всяких определенных очертаний. Человеческий индивидуум утверждается не как частное лицо, не в своей противопоставляемости миру как таковому, как это будет в период Нового времени, а как лицо космического порядка, как лицо в космическом плане бытия. Через соотношение макрокосма и микрокосма формируется образ человека в неопределенном еще горизонте антропоцентризма как новой формы мировосприятия. Все это получило наиболее полное выражение, прежде всего, в Италии. Но именно здесь ренессансное движение обнаружило слишком жесткую связь со своим временем и историческим наследием. Но уже в XVII столетии это движение в его исторической перспективе оказывалось уже тупиковым; а в лице Н. Макиавелли и В. Шекспира, в движении начатого Лютером религиозного протестантизма, в лице Ф. Рабле и Сервантеса Возрождение раскрывало себя как уже уходящая эпоха.
Но есть еще один аспект смысла касательно эпохи Возрождения. Конец всякой исторической реальности в ее эпохальном измерении всегда печален. Печаль - основной настрой, который пронизывает уходящую эпоху античности и средневековый период, включающий в себя поэтическое слово Данте и даже слово Петрарки, вдохновляемое прекрасным образом Лауры. Как верно отмечает В. В. Бибихин, с тиранами на первых порах не соскучишься, но потом берет тоска, «которая по мере утомления тиранической власти и ее народа стирается до равнодушия» [3, с. 14]. Всякая социальная революция выступает как праздник и ликование, как радость и веселие свободы и вседозволенности. Революция временно разгоняет скуку, затем неизбежны метания от неприкаянности и неослабеваемая тревога, как это имеет место, скажем, в трагедиях Шекспира и в «Дон Кихоте» Сервантеса. Для этого достаточно хаоса беспорядочных движений, достаточно только того, что общество уже лишено более или менее обеспеченной стабильности. А. Ф. Лосев в классической греческой античности усматривал упоение человека своим свободным телом. М. М. Бахтин в сердцевине средневекового порядка слышал гомерический хохот человека над своим собственным телом. В своей работе «Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса» он писал: «…образы материально-телесного начала у Рабле (и у других писателей Возрождения) являются наследием… народной смеховой культуры…» [2, с. 28]. Но в упоении телом и в хохоте над ним сквозила всегда печаль и даже неустранимая тоска, если помнить зрелую мысль Платона.
В Средние века происходило формирование более или менее свободных коммун, которые были сильнее даже императора Фридриха Барбароссы. И затем постепенный их распад. Пустели церкви, блуждающим существом повсюду становится ведьма и колдунья как сила отпущенной на волю природы. Но сильна и жива была городская коммуна в Италии, которая в творческом плане проснулась в поэтическом слове Данте и Петрарки и воспроизводилась в сверхусилии вплоть до Леонардо и Микеланджело; она взбунтовалась с дикой энергией в Лютере и Кальвине, в Рабле и Шекспире. Парацельс наделяет человека именем макрокосма, но уже после М. Фичино и Пико делла Мирандолы. Человек как микрокосм скрывает в себе все чудеса небесных явлений и тайны всех стихий. В этой связи важно выяснить, как обстоит дело, прежде всего, с человеком в период Возрождения? Если восстановлению подлежит в первую очередь человек, если возрождение проходит сначала через него, то какой, собственно, человек возрождается? Знакомый и уже известный нам в нашей исторической памяти или же совершенно нам неведомый? Или же этой памяти вообще нет, и ее, прежде всего, приходилось восстанавливать, либо исправлять, если эта память была надолго искажена? Если же Ренессанс есть возрождение древности, тогда следует выяснить, что есть древность. Или она позади, или всё еще впереди как нечто всё еще для нас недостижимое.
Ренессансу приписывали праздничный настрой и чуть ли не всенародное ликование. Но Ренессанс - это совсем другое настроение, нежели ощущение праздничности и сопровождающее его ликование. Изощрение во всем, включая исключительную крайность падения, входили в ренессансное ощущение человеком самого себя и своего времени. Но именно чувство предельного падения, присущее ренессансному настрою, порождает стремление возвращения человека к своей древности. Античность оказывалась не позади, а впереди, и человеку тем самым от нее невозможно уйти, коль скоро он стремится к небывалой новизне. Приходится возвращаться к своим истокам, поэтому, начиная с Данте и Петрарки, формируется и все более укрепляется сознание, что Ренессанс как необходимость только еще предстоит. Ренессанс является самой сутью истории, которая оказывается стремлением к возвращению, к обретению своих исторических истоков, чтобы обнаружить сущность настоящего. Древности прошлого все еще не было как подлинной настоятельности, но она должна быть тем настоящим, которое как будущее позволяет подлинно быть самой древности. Древность впервые возвращается, чтобы обрести свою настоятельность. Ренессанс как раз и есть тот узел, в котором завязывается история в ее настоятельной реальности, то есть подлинно настоящее, которое должно еще только наступить.
Ренессанс не имеет никакого отношения к восстановлению тех образцов, на которые затем ориентируются. Уважение к классике проистекало из знания, что древность не позади нас, а как раз в том настоящем, которое нас захватывает. Ренессанс не есть просто историографическая концепция или особого рода историософия, а реальное событие, в которое мы, так или иначе, вовлекаемся. Ренессансом оказывается всё, отмеченное в истории, определяющее и задающее ей меру, в отличие от упадка и забвения, устраняющих историю как фундаментальную реальность человеческого бытия. В своей работе «Новый ренессанс» В. В. Бибихин приводит рассуждения Плутарха об архитектуре в период Перикла. Он говорит: «Творения Перикла… созданы в короткое время, но для долговременного существования; по красоте своей они с самого начала были старинными», т.е. возвращали древнее. Для Вергилия, поэта и пророка раннего принципата, все римское дело было восстановлением древней Трои, восстанием из пепла той Трои, которой никогда не было и которая только предполагала еще быть. Несбывшаяся Троя как мстила теперь за себя, подчиняя Грецию римскому миру (Pax Romana), «как некогда греки войной и обманом покорили Трою» [3, с. 49].