Факторы отчаяния и безнадежности не могут быть субстанциональными и конститутивными. Они порождают экстремальные ситуации, которые ведут в тупики и не обещают никаких путей подлинного преодоления их. Когда человек ощущает негативный характер своего существования и чувствует бессмысленность своей жизни, тогда он восстает против всех реалий. И в попытке преодолеть их он скрывается в тупик, чтобы обезопасить себя.
Верные решения невозможны в состоянии полного отчаяния, поскольку отрицается раз и навсегда всякая возможность полноты жизни в пользу преобладания какого-то одного ее измерения, которое в своей изолированности получает экстремальный характер. В состоянии полного отчаяния возникают всегда ложные решения. Либо проблемы просто скрываются и загоняются в глубину ситуации, либо они насильственно устраняются. Претензия на какой-то единственный смысл ведет к утрате всякой ее основы. Человеческая жизнь тем самым подвергается неизбежному упрощению. Киники в период эллинизма и стоики, христиане и терапевты - все они ратовали за упрощение. На закате средневековья к упрощению жизни призывали францисканцы и Фома Кемпийский, Николай Кузанский и Эразм Роттердамский, М. Лютер и М. Монтень. Имело место и упрощение мышления в лице Галилея и Декарта, которые закончили процесс ухода человека в самого себя и устроение его в таком простом мире, в силу этого вполне ясном и достоверном, в котором человек может быть предоставленным только самому себе. Из ясности и простоты этого мира проистекает его надежность. Поиск простых, ясных и отчетливых идей, - таков отныне метод мышления. И наоборот. Все ясное и отчетливое оказывается простым. Человек, утративший себя в сложных и запутанных ситуациях, пытается спасти себя в упрощении и опрощении. Ведь и христианство в период своего становления и распространения в лице апостола Павла утверждало, что для оправдания жизни и спасения достаточно только веры. И Декарт говорил, что для этого достаточно только мышления. Когда жизнь становится невыносимо запутанной и сложной, тогда желание простоты порождает такое воображение, которое взывает постоянно к прошлому, испытывая ностальгию по архаической и примитивной жизни. Из этого проистекают призывы возвращения к природе в противовес обществу и культуре. Стремление возвращения к прошлому есть один из импульсов эпохи Ренессанса. Ведь никто из поэтов, живописцев и мыслителей не понимал того, что означает возвращение к древности, к греческой мудрости и римской доблести.
Дезориентация и отчаяние вызывают стремление к упрощению жизни и мысли. Вплоть до XVII столетия происходило субстанциональное упрощение жизни и утверждалось стремление мысли к ясным и отчетливым идеям. Средневековая scientia запуталась в дистинкциях и дефинициях, в тезисах и антитезисах. Но всякая реакция вызывает противоположную реакцию, причем реакционность может иметь самые экстремальные и безобразные формы. Скажем, один из основателей кинического движения Диоген выступал не столько за упрощение жизни, сколько за разрушение всех привычных социальных отношений, скрепляющих саму ткань совместной жизни людей в ее полисной организации. Культура не в тех или иных ценностях выражается и воплощается; и суть ее вовсе не в музейных сокровищах и культивировании разного рода театрально-музыкально-артистических представлений, включая кинематографические изображения. Суть культуры в том, что она есть, прежде всего, гармонизирующая основа человеческой жизни, которая позволяет конституировать совместную жизнь людей.
Подлинно жизненным может быть только такое решение, которое выполняет интегрирующую и конституирующую функции в общественной жизни людей. Ничтожной становится жизнь, когда начинают уповать на культуру как музей ценностей, на которые следует обращать внимание, чтобы быть образованным якобы в древнегреческом смысле слова рбйдеЯб. Но это слово означает не просто учение, воспитание и образование, но и осуществление своей собственной природы в смысле обретения своей формы. В экстремальной ситуации человек, отрицая всякую возможную основу своей жизни, цепляется за любую периферийную сферу своей жизни. Экстремизм - это всегда крайность в противовес стремлению к интеграции. Апелляция к справедливости выдвигается на первый план, и все это ради одной цели и крайности, которая поглощает все остальное. Человек охотно жертвует собственной жизнью ради своих или чужих фикций, которые в период отчаяния получают широкое распространение. Все проблемы совместной жизни людей редуцируются к расовому или национальному признаку, либо к какому-то одному религиозному или идеологическому измерению. Особенно значимой становится склонность к театральным жестам и любого рода риторика. Все становится театральным вплоть до балагана и клоунады. Отсюда так называемая смеховая стихия низовой культуры, которая захлестывает официальную серьезность. «Целый необозримый мир смеховых форм и проявлений - пишет М. М. Бахтин, - противостоял официальной и серьезной… культуре церковного и феодального средневековья» [2, с. 12]. Однако залогом первоначального успеха становятся экстремизм и абсурдность. Христианство намеренно придавало своей вере форму абсурда. Странной была и фигура кардинала Н. Кузанского, который говорил об ученом незнании, и что божественная истина для человеческого разума просто абсурдна. Выбор той или иной цели оказывается сугубо произвольным и чисто механическим. В состоянии пароксизма говорят словами, не имеющими никакого смысла, чтобы затем иметь возможность эти слова интерпретировать. В экстремальных ситуациях происходит утрата ясных и четких критериев добра и зла, тогда как экстремизм исключает всякую разумность. Присущие дезориентированной жизни путаница и хаос порождают сердитый тип человеческой фауны, поскольку в силу всего этого человек лишается не только определенных связей и отношений с окружающими его реалиями, но и даже контакта с самим собой. Формы общественной и индивидуальной жизни оказываются между собой несовместимыми, и в XVI столетии появляется как бы новый антропологический тип в лице таких людей, как Савонаролла, Агриппа и Парацельс. Первоначальное стремление к удовольствиям и наслаждениям вдруг сменяется разочарованием в них и аскетизмом. Таков путь гениального живописца Боттичелли и великолепного в своей учености Пико делла Мирандолы. Блестящий мыслитель Марсилио Фичино, ставивший свечи перед бюстом Платона, вдруг обнаруживает, что для спасения души философии совершенно недостаточно, и он сжигает свои комментарии к Лукрецию и обращается к религии. Колюччо Салютати, яркий представитель раннего ренессансного гуманизма, придерживался сначала стоицизма и выступал против религии. Когда умерла его жена, он возвратился к вере, а затем снова обратился к стоицизму.
Отсутствие прочных убеждений и верований - этот симптом, который в лице Петрарки имел уже явное выражение, в XV столетии получил широкое распространение. Экстремизм проявляет себя в отчаянии и внезапном, ни на чем не основанном энтузиазме, в ожесточенных спорах и таких неожиданных трансформациях человеческой личности. Что можно, по сути дела, говорить о феномене оборотничества. История всех форм экстремизма, в которой сходятся воедино все негативные элементы, является монотонной и весьма грустной. Новый человек конструируется из обломков прежнего типа людей. Но нужна гармония с самим собой, чтобы обрести самого себя. Человек постоянно отыскивает внутреннее оправдание своей собственной жизни. Если же жизни не достает смысла, тогда всякая деятельность будет иметь ложную перспективу, то есть иметь сугубо тупиковый характер. Конрад Бурдах пишет: «Если Петрарка пользуется образом оживления спящего, похороненного, мнимого мертвеца, то его дальнейшее выражение своих мыслей показывает, что ожидаемое изменение, а именно политическое, церковное и прежде всего моральное, национальное возрождение Рима, представлялось ему одновременно как обновление человека» [4, с. 110]. Ренессанс и гуманизм - это родственные друг с другом явления, которые тесно связаны с возрождением исторических образцов, позволяющих обретать энергийность и наполнять новым смыслом человеческое существование.
Ренессанс является такого рода феноменом, в котором история осмысливается в качестве фундаментальной реальности человеческого бытия, благодаря которой человек конституируется в своей сущности как свободное, творческое существо, способное к переименованию и преобразованию существующей реальности. Вот почему важно верно «раскрыть и усвоить подлинную традицию в ее культуротворческом и гуманистическом значении, которая как бы предоставляет нам настоящее, - это и есть открытие истории как внутренне единой реальности, как необходимого процесса восхождения к самой по себе свободной мысли и не распыляемой в потоке времени духовности» [6, с. 9].
Таким образом, в горизонте исторического сознания формируется сущность гуманистического мышления как диалога между прошлым, современным и возможным будущем, в котором человек осмысливает суть своего собственного бытия, осознает свое назначение в мире в перспективе свободной самоопределяемости, позволяющей ему достойно и действенно осуществлять себя в мире, все более подлежащем преобразованию в горизонте самоосуществляющейся человеческой индивидуальности. Данная тенденция получает свое воплощение в «мироустроительном» разуме Л.-Б. Альберти и Леонардо да Винчи, в «Науке политики» Н. Макиавелли и Ф. Гвиччардини, утопических проектах Т. Мора и Т. Кампанеллы.
Список литературы
1. Баткин Л. М. Леонардо да Винчи и особенности ренессансного творческого мышления. М.: Искусство, 1990. 415 с.
2. Бахтин М. М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса // Бахтин М. М. Собрание сочинений. М.: Языки славянских культур, 2010. Т. 4 (2). 752 с.
3. Бибихин В. В. Новый ренессанс. М.: МАИК «Наука», 1998. 496 с.
4. Бурдах К. Реформация. Ренессанс. Гуманизм. М.: РОССПЭН, 2004. 208 с.
5. Лосев А. Ф. Эстетика Возрождения. М.: Мысль, 1982. 623 с.
6. Сергеев К. А. Ренессансные основания антропоцентризма. СПб.: СПбГУ, 1993. 264 с.
7. Юнг К. Г. Дух Меркурий. М.: Канон, 1996. 384 с.
8. Struever N. S. The Language of History in the Renaissance. Princeton UP, 1970.