Русские безобразники. «Пробующий человек» Ф.М. Достоевского
Татьяна Александровна Шаповалова-Гупал
Аннотация
На материале публицистического и романного творчества Ф.М. Достоевского эксплицированы понятия «безобразник» и «пробующий человек» в их культурно-специфической определенности, в их отношении к христианской традиции и фольклору. Представлен анализ экзистенциальных феноменов власти, лжи, пробы. Выявлены коды негативной эстетики Достоевского. Исследуются представления Достоевского об источнике зла в человеке, социальных механизмах становления и трансляции зла, о социальной норме в ее отношении к социальному идеалу и аномии, взгляды на соотношение сознания и моральной ответственности, обозначена проблема связи способности к рефлексии и выбора стратегии жизненного эксперимента.
Ключевые слова: зло, рефлексия, проба, власть, ложь, негативная эстетика
достоевский зло человек
TO THE TYPOLOGY OF “BEZOBRAZNIK”, BY DOSTOYEVSKY.
THE YOURSELF-AND-OTHERS-TESTING-MAN
Tatiana A. Shapovalova-Gupal
Abstract
“Justify, do not punish, but call evil evil”, F.M. Dostoevsky urged. Novels and journalism of Dostoevsky are a kind of a genealogy of evil. In the Bible, the ability to distinguish between Good and evil and, as a consequence, the ability to feel shame, mark the birth of consciousness and the beginning of human history. With the recognition of evil, according to Dostoevsky, the movement towards Good begins, the path of salvation of the soul.
As the Christian Dostoevsky recognized the metaphysical origins of evil in human being. As a psychologist and thinker, Dostoevsky is focused on the study of what is available for observation and analysis. He discovers biological and social “mechanisms of evil” - the impulse to power inherent in man; contradictions between consciousness and unconscious movements of the soul; pathological fantasizing instead of real activity; dysfunctional family and others.
Human being is between the ideal and the “beast”. The ideal is absolute goodness embodied in the person of Jesus Christ. “The Beast” is the worst degree of human fall (failure), in which a person is worse than an animal, since he retains the ability to be conscious, does evil consciously. Between the two poles (poles of Good and evil) are the norm (“a decent person”) and various forms of moral anomies. Dostoevsky uses folk and his own, original, definitions for various forms and degrees of immorality. These are “unfortunates”, “criminals”, “bezobrazniki” (literally “without-an-image-people”; in Russian word usage, in the worldview of Dostoevsky the words “bezobrazie”, “bezobraznik(-i)” express a negative ethical assessment (“bad”) through a negative aesthetic assessment (“ugly”)).
Dostoevsky applies the concept of “bezobrazniki” to the characteristic Russian types of fall- ing away from the image of Christ: a man of passions, a drunkard, a reveller, a narcissist, an envious person, a fool, a liar, a buffoon/ a holy fool, a philosopher/a God-fighter, a femme fatale/homme fatale (a seducer, a molester, a rapist), etc. All criminals are “bezobrazniki”, but not all “bezobrazniki” ones are criminals. “Bezobrazniki” enjoy their own fall, while parading it in a false confession that replaces a genuine confession and active repentance.
At the turn of cultural eras, Dostoevsky recognized the dramatic phenomenon of “the trying man” (“the yourself-and-others-testing-man”), determined to realize his desires and ideas, while sacrificing others, not himself. Dostoevsky contrasts such “the trying man” with the Christian image of a saint or a righteous person who transforms society through the transformation of himself. Both have consciousness and self-consciousness, both act in this world at their own peril and risk. Holiness is an exceptional phenomenon; egocentrism is a widespread phenomenon and thus affirms itself as a norm that threatens humanity and humanism. Keywords: Good and evil, reflection, bezobraznik, test/testing, power, lie, negative aesthetic
Ф.М. Достоевский, как известно, придерживался концепции человека, согласно которой пока человек жив, судьба его не решена и есть надежда на спасение. Вера в спасение является отправной точкой схождений Достоевского в ад человеческой души. Многие романы Достоевского - формально детективы по жанру, по сути - генеалогия зла. В 1884 г. Р.Л. Стивенсон1 писал: «Нельзя начать и остановиться. Начав один раз, постоянно приходится продолжать. Это правило. Для дурного человека нет отдыха» [11]. И в сюжетах Достоевского, и в жизни много тому примеров, но силы русского мыслителя брошены на поиски пути спасения. Путь этот начинается с распознания зла Р.Л. Стивенсон (1850-1894), младший современник Ф.М. Достоевского, был знаком с его творчеством, влияние Достоевского на творчество Стивенсона бесспорно. «... надо сказать правду и зло назвать злом» [3. C. 22]. Герой романа «Подросток» прямо задается целью «документировать» свои душевные движе-ния и события, в которые он оказался вовлечен, с возможной точностью. «Дальше подобного удивительного подвига, казни над самим собой. идти покаяние не мо-жет, если бы только. если это действительно было покаяние и действительно христианская мысль» (отец Тихон - Николаю Ставрогину [9])., скрупулезного расследования истинных мотивов поступков и ведет к покаянию .
Распознание зла осуществляется ввиду идеала - богочеловека, «сияющей личности самого Христа». Идеал недостижим. Посильная задача обычного человека - стать человеком «порядочным». Требования Достоевского к «порядочному человеку» высоки. Кто этот «порядочный человек», который «не лев» [3], не «белокурая бестия»? Это человек душевно здоровый в интеллектуальном, эмоциональном и волевом отношениях, способный «осознавать» и, в силу этого, ответственный в полной мере за свои слова, дела и помыслы. Есть особые условия Достоевского-почвенника, это семейственность, собственность, гражданственность, труд [Там же].
Идеал един, многотрудная норма редка, а аномия охватывает человеческое большинство. Идеал - Христос - уникален. Подлинная человеческая оригинальность достигается на пути следования Добру, в отступнике же индивидуально-личностное стерто. Где выглядывает типическое, там зачастую «хорошее» уже поддалось злу, там «зверь», а не человек [Там же]. Специфика понимания типического у Достоевского заключается в различении дурного типического и «нормального» (как неизбежного), причем в их индивидуальном и коллективном проявлениях. Нормальное типическое в отдельном человеке - быть «всего лишь» обыкновенным, «скромным», сознавать это и быть верным себе; в человеческом коллективе (народе) нормальное типическое проявляется в следовании призванию и через это в раскрытии особенных у каждого народа талантов и внесении своего исторического вклада в устроение человеческого. Дурное типическое в отдельном человеке - быть болезненно озабоченным собственной оригинальностью вплоть до впадения во грех (самый грех, по Достоевскому, никогда не бывает оригинален, только в большей или меньшей степени «некрасив», в противовес «чудесной и чудотворной красоте» Христа); дурное типическое в народе - дать себе соблазниться своими национальными бесами и «сбиться» вплоть до самоискоренения [3].
Достоевский отрицает «общечеловека»: «...любить общечеловека - значит наверно уж презирать, а подчас и ненавидеть стоящего подле себя настоящего человека» [Там же. C. 61]. В реальности не найти ни «общечеловека», ни «идеальных типов», но только сложные сочетания добра и зла, неповторимые композиции противоречий. Путь человека разверст ив то же время сокрыт для внешнего наблюдателя и порой для него самого, и «человек не всегда на себя похож» [Там же. C. 151]. Все же есть сходное между людьми, которое ни в праведнике, ни в злодее не образует законченного типа, ведь где идеал, где превосходная степень, там нет человека, а есть либо Бог, либо «зверь» [Там же]. Романные типы Достоевского, как живые люди: что ни персонаж, то отдельный, самостоятельный тип. Публицистические типизации Ф.М. Достоевского отличаются от романных1; вместе они составляют хорошо разработанный инструментарий и результат культурфилософского, психологического, социального анализа русского национального характера и, шире, человеческой природы.
«Безобразники» - оригинальное понятие Ф.М. Достоевского, объемлющее ряд характерных типов отступничества русского человека от Бога и себя, образов «падения души человеческой» [Там же. C. 68]. В безобразниках особенно ярко проступает национально-специфическое. В «Дневнике писателя» Ф.М. Достоевский указывает некоторые контексты, в которых проявляет себя русский безобразник: «Любовь ли, вино ли, разгул, самолюбие, зависть <...>» [Там же. C. 66]. Реестр русских безобразников не исчерпывается угадываемыми здесь человеком страстей Публицистические типизации более схематичны, как, например, типология русских филосо-фий и философов [3]. К этому типу принадлежит и романный Достоевский Джозефа Кутзее (Дж. Кутзее. Осень в Петербурге. 1994). Данный тип, как и другие названные, не имеет строгого гендерного ограничения, у него есть сим-метричное мужское соответствие, это роковой мужчина, соблазнитель, первая губящая женщину любовь (Самсонов в жизни Грушеньки, Тоцкий в жизни Настасьи Филипповны и др.). Отдельные представители этого типа интересуют Достоевского-исследователя только как представители (одновременно) типа сла- столюбца-растлителя. При этом эротический компонент выведен писателем за рамки повествования как отсутствующий в спектре переживаний совратителя (насильника) и его жертвы. Итак, есть не только «роковая женщина», но и «роковой мужчина». Оба монструозны, архетипически андрогинны. Тема полу-чает развитие в романе «Приглашение на казнь», где в качестве пары к иисусо- и женоподобному Цин- циннату В. Набоков вводит «рокового мужика» («жениха») - палача: «Роковой мужик еще не приехал? Рубка еще не завтра?»., пьяницей, гулякой, самолюбцем, завистником. В конечном счете, все эти типы замешаны на той или иной преувеличенной страсти, но всего разнообразия страстей не исчерпывают. В публицистике и романах Достоевского встретим также дурака, игрока, лгуна, скомороха / юродивого, философа / богоборца, роковую женщину3 и др.
Все преступники - безобразники, но не всякий безобразник - преступник. Под определение «безобразник» подпадают у Достоевского представители разных возрастов1, обоих полов Илюшечке Снегирёву [5], скормившему собаке Жучке с хлебным мякишем булавку, де-вять лет. Достоевский не отрицал ни способности женщины ко злу, ни полноты ее моральной ответ-ственности. Среди примеров человеческой жестокости в «Дневнике писателя» особенно выделяется один: молодая мать подставляет ручонку своего дитяти, плачущего из-за режущихся зубок, под струю самоварного кипятка, чтобы не досаждал ей. Садистка была оправдана присяжными, Достоевский неистовствовал [3]., всех классов русского общества, в различной мере и с различной степенью сознательности нарушившие христианские заповеди, писаные и неписаные законы.
В безобразнике совершается расподобление образу: безобразный - значит прежде всего безобразный и уже в силу этого некрасивый, уродливый. Именно как предельно «некрасивое» определяет отец Тихон преступление Николая Ставрогина против Матреши. Предвидимая отцом Тихоном реакция народного суда на это самое гнусное и страшное в представлении Достоевского преступление также из области эстетики поступка - это смех. Защитный, извергающий преступника из народа, изничтожающий, очистительный. С эстетической меркой Достоевский подходит и к таким пагубным страстям, грехам и прегрешениям, как пьянство, сквернословие, ложь и др. Естественная реакция неприятия на их очевидное неблаголепие является первым шагом к осмыслению, оценке и преодолению. В поэтике Достоевского система кодов негативной эстетики имеет огромное значение: во-первых, в них сконцентрирована значительная выразительная сила, и, во-вторых, они узнаваемы, благодаря чему безошибочно ориентируют читателя в системе нравственных координат автора. Эстетические коды нищеты, пьянства, насилия, сквернословия и богохульства, патологического фантазирования, тоски- скуки в текстах Достоевского распознаваемы по чрезмерности, порой абсурдности образного ряда, по сопутствующим им мотивам («размазывания» и (лже)исповедальности с налетом аутоэротизма «Ужасно хочу ничего не стыдиться», «Заголимся и обнажимся!» [Там же. C. 101-102, 239]., психического заражения, физической (телесной) экспансии, безумия и др.), по ярким манифестациям агрессивности и сексуальности в противовес слабой выраженности механизмов сублимации, по навязчивой повторяемости персональных мифов вплоть до полного забвения персонажами себя и забалтывания истины.
Мера ответственности человека за отдельные поступки и всю его жизнь лежит как на нем самом, так и на обществе, которое не только должно «сказать правду и зло назвать злом», но и «половину тяготы приговора взять на себя» То есть принять деятельное христианское участие в судьбе «страдальца» и, что не менее важ-но, осознать свою долю вины в преступлении и исправлением себя способствовать исправлению общества. Те же, кто связан со «страдальцем» узами любви, брака, родства, призваны разделить его судьбу (Сонечка и Грушенька [8, 4]). В «Преступлении и наказании» Достоевский выводит также пример парадоксальной готовности русского человека понести чужую вину [8]. [3. С. 25]. Степень вины тем выше, чем более развито в преступившем самосознание: «коль скоро вы в силах умственно поставить вопрос: „ответственен я или неответственен за дела мои?“ значит непременно уж ответственны» (отец Тихон - Николаю Ставрогину [9]). По Достоевскому, общественное оправдание преступления «средой», а тем более самооправдание преступника есть не меньшее зло, чем само преступление, есть «софизм»1 [3]. Утрата жгучего стыда, ощущения свершившегося несчастья нивелирует потребность в покаянии, а вместе с тем лишает преступника надежды на искупление и ведет зачастую к самоубийству.
Произведения Достоевского (пере)населены безобразниками. Более всего мыслитель обрушивается на тип сознательного и последовательного преступника, «который даже перестал себя считать за преступника: это животное, это зверь» [Там же]. Не случайно образы Карамазова-старшего, Смердякова, Свидригайлова, Лужина герметичны, самозамкнуты, ведь сознание «зверя», «скотины» недоступно Писатель высмеивает чуждую ему концепцию Сократа, согласно которой дурные поступки есть следствие невежества [3. С. 30]. На противоположном полюсе не менее таинственные праведники и провидцы. Среди них та-кие, в чьем прошлом Достоевский позволяет усматривать путь от греха до искупления (отец Тихон в «Бесах» [4]). Это недоступное, немыслимое бытие - жизнь сознания, сопричастного самой своей памятью совершенному некогда преступлению и побеждающего зло в непрерывной борьбе, пред-ставляет огромный душеврачевательный, жизнеустроительный интерес. Достоевский, отговариваясь несклонностью к «мистике», оставляет наш интерес неудовлетворенным, вероятно, не в силах постичь или помыслить этот опыт. Достоевский прослеживает движение Свидригайлова, Смердякова и Ставрогина к самоубийству, Мити Карамазова и Родиона Раскольникова к наказанию и покаянию, Ивана Карамазова и Катерины Ивановны к сумасшествию. Восхождение же, путь праведника, остает-ся сокрытым.. Вместе с тем актуальность для Достоевского проблемы источника зла в человеке и проблемы путей его становления очевидна. Люди, по Достоевскому, «веками выделываются» [Там же. С. 188], ни доброе, ни злое в них не случайны. Убежденный христианин и восприемник христианской антропологии, Ф.М. Достоевский, тем не менее не был силен в теологии, вопросах жизни церкви и монашества [10]. Он обладал живым интересом к человеку, незаурядными аналитическими способностями, доходившей до жестокости честностью в наблюдении себя и других, был захвачен проблемами современности и не склонен к построению умозрительных теорий, творчество было органичной для писателя формой социального действия. Это отчасти объясняет тот факт, что в исследовании проблем добра и зла Достоевский-христианин не был ортодоксом (или даже был еретиком), был скорее первооткрывателем психологических истин, чем последователем богословских догматов.