Но не только российская Конституция явилась продуктом рецепции западной традиции права. Она обозначила ориентиры, по которым пошла полномасштабные реформы, радикально меняющие ориентиры отечественной правовой системы за западные, причем периода столетней давности, времен дикого капитализма.
Исторический опыт показывает, что российское государство может заставить себя модернизировать исключительно при приближении войны. В российских условиях, когда государство практически постоянно отражало военную угрозу, перед началом военных действий, происходила модернизация всех сторон жизни, в том числе и правовая. Она также основывалась на полномасштабной рецепции западного права, но в виде необходимых для российских условий образцов. Этот военный фактор модернизации в истории России играл определяющую роль. Сама страна - в ее огромных территориальных границах - формировалась в противостоянии постоянному внешнему давлению и периодической агрессии. Пока крепостническая абсолютистская Россия громила "передовых" шведов при Петре I, турок при Екатерине Великой и самую "передовую" наполеоновскую Францию, не возникало вопроса, льются пушки на казенных или на частных заводах, руками наемных рабочих или крепостных[69].
Именно угрозой внешней агрессии можно объяснить и полномасштабную модернизацию Российской империи на основе рецепции западной культуры в XVIII в. Артикулы Воинские 1716 г. представляли собой точный перевод военных артикулов шведского короля Густава-Адольфа 1621-1632 гг., законов императора Леопольда I, датского короля Христиана V, французских ордонансов и регламентов[70]. Так же не возникало вопросов и в отношении заимствований иностранных правовых институтов. Для модернизации выбиралось только самое необходимое, эффективно работающее в российских условиях[71], могущее в краткие сроки дать необходимый эффект. Так, шведское государственное устройство казалось тогда образцом во всей Европе. Экономическая система Швеции и России были отчасти похожи, а шведская строго централизованная административная структура являлась отражением абсолютистской формы правления и импонировала русскому царю, заинтересованному в создании в своем государстве системы, направленной на его возвышение, подобно могущественной Швеции, поразившей в XVII в. мир своим подъемом[72].
Коллежская реформа на основе рецепции шведского права осуществлялась на основе апрельского указа 1718г., который официально определял способ устройства коллегий в России: "всем коллегиям надлежит ныне на основании шведского устава сочинить во всех делах и порядках по пунктам; а которые пункты в шведском регламенте неудобны, или с ситуацией сего государства не сходны, и оные оставить по своему рассуждению. [73]
В результате рецепции шведского права, приспособление к условиям русской финансовой и административной практики так далеко увело российскую правовую систему от исходных пунктов, что она, в конце концов, сохранила мало общего со своими образцами. Заимствования в большей степени отразились на формальной, технической стороне дела: была учреждена шведская коллегиальная структура, но она претерпела значительные изменения, приспосабливаясь к русскому Сенату; российское государство было разбито на новые областные единицы - провинции, но в жизни от властей "герада" остался земский комиссар с совершенно изменившейся компетенцией, а шведский приход оказался вовсе не применим к отечественным условиям. Подход к введению новой податной системы также был инициирован зарубежным опытом, но разработка реформы была совершенно самостоятельна. [74]
При анализе и оценке модернизационных проектов прошлого и настоящего, основанных на полномасштабной рецепции западного права, важно видеть истинные мотивы их разработки, те вызовы, на которые они реально отвечали. Например, следует иметь ввиду, что советская модернизация 30-х годов также осуществлялась перед лицом остро ощущаемой угрозы иностранной интервенции. Именно в результате такого самоощущения широких слоев общества и, одновременно, сверхмобилизационных устремлений власти советская модернизация велась так, как если бы война уже шла, методами военного времени. Такое понимание позволяет иначе оценивать те издержки, на которые было готово идти и шло на деле советское общество. [75]
Результат такой модернизации налицо. Вся история индустриального развития России в военный период 1941-1945гг. свидетельствует о полной конкурентоспособности отечественной промышленности. Процесс нововведений в ней определялся логикой развития военной техники и технологии, а не требованиями потребителей и условиями конкуренции. Вся работа ориентировалась на достижение не экономических показателей, в тактико-технических характеристик. Советскому военному производству (включая научный и конструкторский потенциал) приходилось в ходе всей войны вести фактическое соревнование с противником[76].
Эти успешные результаты видны из следующих статистических данных. Так, потеряв в 1941г. 67% стрелкового оружия, 91% танков и САУ, 90% орудий и минометов, 90% боевых самолетов, отечественная промышленность уже в 1943-44гг. могла полностью оснастить всем необходимым 6 танковых армий, 10 артиллерийских корпусов, 44 артиллерийские дивизии прорыва, 10 воздушных армий[77]. Советская промышленность в 1942-1944гг. ежемесячно производила свыше 2 тыс. танков, в то время как в Германии только в мае 1944г. был достигнут максимум их выпуска - 1450 танков. В среднем советская танковая индустрия производила ежемесячно больше бронетанковой техники, нежели промышленность гитлеровской Германии. [78]
Можно по- разному относиться к недавнему советскому прошлому. Но факт остается фактом: Россия (в облике СССР) к середине ХХв. была единственной страной в мире, которая осуществила модернизацию, не попав в зависимость от Запада, соединив коллективистскую ценностную парадигму с парадигмой модерна[79]. Слова И.В. Сталина были не пустым звуком: "Мы отстали от передовых стран на 50-100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут".[80] Это было руководство к действию, которое успешно выполнялось. В результате мы разгромили фашистскую Германию, которой помогали практически все страны Запада (за исключением США и Великобритании).
Все же остальные успешные современные модернизации, проведенные на основе рецепции западного права, жестко привязывают такого реципиента к определенному донору. Примером этого явления может служить современная Япония, Германия[81].
Была ли в последние двадцать лет в постсоветской России модернизация? Думается, что нет. В условиях постоянных призывов о необходимости модернизации страны, обуздания инфляции и борьбы с коррупцией действительность приносит сюрпризы в виде регулярных пожаров торфянников и домов престарелых, взрывов складов с боеприпасами, аварий судов, начиная с подводных лодок и заканчивая "Булгарией", призыв Президента к гражданскому обществу по управлению страной вызывает ностальгическую аналогию с высказыванием В.И. Ленина о возможности управления страной любой кухарки, что может быть расценено как признание руководства страны в своем бессилии навести порядок[82]
В настоящее время, ситуация связанная с присоединением Крыма, и обострением в связи с этим внешнеполитической обстановки дает реальный шанс России встать с колен, заявив знакомые с советского детства слова: "Мы не рабы, рабы не мы". Искренне надеюсь, что словами здесь не обойдется. Мы стоим перед развалинами нашей страны, ущерб от такой модернизации еще предстоит объективно оценить. Такая оценка позволит понять, что необходимо воссоздавать заново, деприватизировать, конфисковывать и т.д. Знаю точно, надо создавать самодостаточную экономику. Это придется делать сначала. При ее создании придется переделывать всю правовую систему России, как не отвечающую интересам российского населения.
Полномасштабная рецепция западного права, сопровождавшаяся широким внедрением политико-правовой мифологии о благотворности этого действия, в момент государственно-правового и экономического кризиса позволила переключить общественное внимание на грядущие положительные перемены, тем самым снижая протестный потенциал российского общества. Внешняя сторона такой рецепции ориентировалась на раскрученные образцы зарубежной правовой культуры, такие как концепция "правового государства", "прав человека", "либерализма", "гражданского общества" и т.д. Она выражалась декларативно-подражательным характером ("именно так, как на Западе") и характеризовалась переносом тех или иных элементов иностранной правовой культуры без учета особенностей отечественной правовой ментальности.
Данную модель рецепции права, развернутую в 90-е годы в нашей стране можно охарактеризовать как "декоративную", так как истинные цели и задачи ее прячутся за фасадом модернизации. Данная модель вообще характерна для стран, переживающих кризисные явления в государственно-правовой сфере, где правящая элита чувствует свою слабость и возможность ухода с политической сцены. В большинстве случаев внедрение такой модели приводит к утрате или существенному ограничению суверенитета страны-реципиента. Это касается геополитической стороны дела. Другой же особенностью декоративной рецепции является сознательная деформация внедряемых правовых идей, институтов в связи с интересами политической элиты.
Поражение в "Холодной" войне закономерно привело к радикальному изменению идеологии российского государства в рамках декоративной рецепции. Данная модель внедрения западно-правовых ценностей устраивала обе стороны - как Запад в лице США, так и российскую- в лице политической элиты и обслуживающей ее интересы номенклатуры. Запад достиг в поражении своего геополитического врага основную цель - дискредитацию социализма как нового пути развития человечества, получив при этом доступ к природным ресурсам бывшего СССР. Для бывшей советской политической элиты такое "закамуфлированное" поражение явилось сохранением, как говорят на Востоке, "своего лица". Кроме того, она сохранила и упрочила свою власть над российским обществом и получила возможность открыто и без каких-либо ограничений (в том числе моральных) обогащаться за счет ограбления государства и его населения.
Один из идеологов российской модернизации, американский экономист Дж. Стиглиц, свидетельствует, что США удалось протолкнуть свои интересы благодаря российской национальной элите, которая свои личные интересы ставила превыше государственных. Более того, была предпринята попытка реализовать неолиберальную модель модернизации, предложенную США и международными структурами, которая противоречила интересам российского государства, но выражала, прежде всего, интересы США и ТНК, активно осваивавших постсоветское пространство. [83]
Предварительно в общественное сознание были запущены мифы об ошибочности СССР как геополитического проекта и о передовом пути развития западной цивилизации. На фоне развала СССР, углубляющегося экономического кризиса эта мифология определила западную направленность россиян, покорность политико-правовым и экономическим преобразованиям, в разы ухудшивших жизнь населения.
Такая модель рецепции как политико-правовой феномен возникла не только в современной России. Это характерная особенность государств постсоветского пространства, позволяющая властным элитам контролировать свое общество. Поэтому если и происходят здесь цветные революции - политический курс таких государств не изменен. Признавая слабость демократии в странах на пространстве бывшего СССР, В.В. Путин подчеркивал в сентябре 2009 г.: "Демократии в наших странах являются слабыми, политические системы неустоявшимися, а правовой режим достаточно неопределенный" [84].
Рецепция западной традиции права в постсоциалистической России с 90-х годов носила полномасштабный характер, который нашел отражение в литературе. Так, исследователи замечают, что основой методологии законотворчества начала 1990-х годов можно назвать даже не сравнительно-правовой метод, а простой перевод зарубежного законодательства[85]; что "перенос" таких готовых норм часто вообще носил характер юридической эпидемии [86], что такая полномасштабная рецепция это - "тяжелая болезнь" [87]. Утверждается, что "суть современной рецепции права, происходящей в России, заключается в копировании правовых норм, сформировавшихся в условиях иных правовых культур"[88]. Однако суть такой "эпидемии" связывается исключительно с тем, что "Россия является субъектом глобальной политики" [89]. Хотя было бы честнее признать Россию рассматриваемого периода объектом глобальной политики Запада, чем полноценным самостоятельным членом мирового сообщества.
Исследователи принципиально не желают замечать идеологического содержания декоративной рецепции, считая, что одной из больших проблем в процессе современных демократических преобразований в России является отсутствие у общества и политической элиты, осуществляющей государственную власть, согласованного представления о том, к чему должны привести страну демократические преобразования. В отсутствии четкой идеологической ориентировки демократизация предстает инструментом движения к цели, общие черты которой политическая элита обрисовывает в нормах права, а общество - в мифологических идеях и образах[90].
Отдельные "неудачи" в правостроительстве замечаются, но их корень видится в "бездумном копировании" законодателем иностранного правового опыта. Так, замечается, что в современной отечественной юриспруденции широкое распространение получила практика необоснованного копирования зарубежных юридических институтов. В большинстве случаев тип правовой системы не принимается во внимание. Причем особо активно реципировались элементы англосаксонского права. Попытки включения чужеродных институтов постоянно предпринимаются как в законотворчестве, так и в научных исследованиях. Достаточно широкое распространение получила практика, когда авторы законопроектов, обосновывая свою позицию, безапелляционно ссылаются на принадлежность России к определенному типу правовой системы[91].