Любопытно, что примеры откровенно иррациональных верований есть и в науке. Один из них приводит В. Гейзенберг, в собственном мировоззрении которого научные и религиозные идеи уживались вполне гармонично. Так, в XVIII в. Парижская академия наук официально запретила говорить о «камнях, падающих с неба», как классическом религиозном лжеучении и даже потребовала выбросить метеориты из церквей. Академия официально отказалось от этой ложной позиции, только когда в окрестностях Парижа выпал метеоритный дождь [Гейзенберг, 1980, c. 320]. Поэтому резонно, на наш взгляд, говорить лишь о разном «удельном весе» рациональной и внерациональной составляющих веры в науке и в религии.
Можно также констатировать наличие двух разных типов доказательства в этих формах познания. Если стихия науки - внешнее, дискурсивно-принудительное доказательство, когда мы принимаем те или иные научные взгляды на основе неопровержимых эмпирических фактов, убедительных теоретических или логических доказательств, то для религии характерно то, что можно назвать имманентным доказательством, когда в своем личном внутреннем опыте человек находит подтверждение извне приходящим знаниям. Идею имманентного доказательства можно усмотреть уже в платоновском учении об анамнезисе, а в явном виде ее формулирует Ф. Шлейермахер в «Речах о религии»: «...Каждый человек может понять любую духовную деятельность лишь постольку, поскольку он может одновременно найти и созерцать ее в себе» [Шлейермахер, 1994, с. 70]. Принцип имманентного доказательства использует любой истинный религиозный учитель, стремясь, чтобы ученик сумел непосредственно пережить и увидеть внутри себя то, что невозможно извне передать никакими словами и символами. Отсюда традиции молчания, внутреннего сосредоточения и эмпатии, без которых невозможен религиозный опыт.
Правда, противоположные грани и здесь совмещаются. Черты имманентного доказательства присутствуют в науке, например в феномене «неявного знания», на которое указал М. Полани. И наоборот: если ученый чего-то упорно не желает признавать, то на него не подействуют никакие самые строгие логические аргументы и очевидные эмпирические факты. Он их просто проигнорирует или будет стараться опровергнуть из чистого упрямства. Это с горькой иронией констатировал М. Планк, произнеся свою знаменитую фразу, что новые идеи утверждаются в науке, когда вымирает старое поколение ученых. В свою очередь, многие ценные открытия в логике и теории аргументации были сделаны средневековыми схоластами.
Во-вторых, общепризнано, что преимуществом науки, особенно естественных наук, является точное экспериментальное исследование природы, когда она вынуждена раскрывать перед человеком свои тайны, буквально обнаруживать внутренние существенные свойства и связи, которые иначе она бы нам не открыла. При этом профессиональные физики, химики или биологи, вопреки всем современным философским конструктивистским моделям, не сомневаются, что с той или иной степенью глубины и систематичности открывают объективные законы самой природы, познают то, что есть на самом деле. Даже строя различные и противоречащие друг другу космологические модели, которые сегодня нельзя проверить ни в каком прямом эксперименте, космологи внутренне убеждены, что не несут «научную отсебятину», не играют в произвольный «понятийный бисер», а в той или иной мере отражают реальное положение дел в Космосе.
Что касается ученых-аграриев, которым автор данной статьи преподает историю и философию науки уже более двадцати лет, то их понимание конструктивной деятельности ученого очень специфично. Так, почвоведы и экологи убеждены, что главная задача их наук состоит в сохранении и посильном преумножении естественного производительного потенциала биосферы; а агрономы и зооинженеры, занятые выведением новых сортов культурных растений и пород скота, убеждены, что в своей экспериментальной деятельности помогают природе проявлять ее скрытые конструктивные возможности, которые без участия человека она сама не проявила бы никогда. С большим сочувствием они воспринимают, например, слова С.Н. Булгакова из «Философии хозяйства»: «Защита и расширение жизни, а постольку и частичное ее воскрешение и составляет содержание хозяйственной деятельности человека» [Булгаков, 1993, с. 170]. Что касается изучения внутреннего мира человека экспериментальными средствами психологии, то и здесь важнейшая задача заключается в максимальном соблюдении принципа объективности и, соответственно, критическом отношении к любым ссылкам на интроспективный опыт исследователей и испытуемых. Таким образом, в различных своих ипостасях наука остается царством внешнего опыта.
Однако настолько ли чужд эксперимент религиозному сознанию? Любой подлинный религиозный опыт, направленный на установление связей с Высшей трансцендентной реальностью (от лат. religare - связь или встреча), подразумевает обязательную экспериментальную работу с собственным сознанием и контроль над сферой имманентного, т.е. внутренний опыт. Роджер Бэкон был первым, кто в европейской традиции провел различение внешнего (научно-экспериментального) опыта и опыта внутреннего (духовного). В рамках первого «подлунный мир не может быть познан без познания небесного мира, а он не познается без математики. Следовательно, от нее же зависит и познание этого подлунного мира» [Бэкон, 2005, web]. Если первый тип опыта связан с познанием вещей видимых, то второй - с познанием вещей невидимых, и он дает более глубокое знание, основанное «на Божественном вдохновении, которое... куда превосходнее» [Там же]. Р. Бэкон выделяет семь ступеней духовного опыта, куда, помимо упоминаемых в Священном писании даров Святого Духа и других плодов, даруемых Богом человеку, входят также накопленные в ходе личной жизни нравственные добродетели и обретенные через личные усилия различные познавательные, прежде всего мистические, способности.
Иерархия ступеней внутреннего духовного опыта осталась у средневекового мыслителя нераскрытой и, несомненно, несет на себе печать предрассудков той эпохи, однако следует признать: подлинная духовная практика всех мировых религий, которую не следует путать с церковным поощрением обывательского обрядоверия, нацеливает человека на систематическую внутреннюю работу, буквально экспериментирование с собственным сознанием, что подразумевает контроль за эмоциональными состояниями и потоком мыслей; избавление от негативных (лени, рассеянности, страха, раздражения, зависти) и обретение положительных личностных качеств (внимательности, мужества, терпения, доброжелательности, сострадания); умение сохранять бодрость духа в тяжелых жизненных ситуациях, критически анализировать свои поступки и мотивы поведения, истоки личностных успехов и неудач.
Если во внешнем опыте науки главной целью является отражение объективных законов бытия и их практическое использование, то во внутреннем опыте религии - волевое построение (конструирование) самого себя и обретение истинных ценностных оснований бытия в мире - того, что Блаженный Августин, а вслед за ним М. Шелер назвали ordo amoris (порядком любви). Понятно, что творческое построение самого себя возможно и при атеистическом мировоззрении с опорой на объективные данные научной психологии, но сила и эффективность религиозного жизнеустроительного опыта заключается как раз в мудрости традиций, отшлифованных веками.
Неслучайно внутренний опыт построения самого себя при всем своем конфессиональном разнообразии и неустранимой субъективной составляющей все же достаточно схож, как показывают сравнительно-религиоведческие исследования, в различных религиозных традициях. Это проявляется в близости аскетических практик - своеобразных объективных руководств по экспериментированию с собственным сознанием. Так, все религии говорят о необходимости опытного наставника, который поведет ученика по трудным тропам духовного совершенствования и поможет избежать соблазнов (ошибок) на этом пути. Везде отмечается необходимость и исключительная важность молитвы, помогающей очистить сознание от дурных помыслов и подготовить его к трансцендентному опыту. Повсеместно подчеркивается особая роль сердца как носителя нашего высшего Я и главного органа связи со сферой трансцендентного. Все религии указывают на вред комфортного и безмятежного существования и, наоборот, настаивают на благотворности трудностей и жизненных испытаний, ибо они способствуют закалке характера и шлифовке кристалла человеческого духа.
Здесь следует зафиксировать важную современную тенденцию: успех внешнего опыта ученых все более обнаруживает связь с их внутренним опытом, где от развития последнего (внимательности, духовной чуткости, ясности и четкости мысли) порой напрямую зависят глубина и достоверность получаемых научных результатов, особенно при изучении человека, его здоровья и сознания в медицине и психологии. С другой стороны, опыт религиозных подвижников говорит о том, что их внутренний опыт не относится только к сфере имманентного, но может оказывать благотворное физическое и психическое воздействие на окружающий мир и изменять его, т.е. имеет прямое отношение к сфере внешнего опыта. Например, без духовного подвижничества монахов никогда не был бы создан удивительный культурный и хозяйственный ландшафт Соловецкого монастыря, где близ полярного круга выращивались в теплицах арбузы и дыни; а лучшие розы в дореволюционной России, по свидетельству современников, росли в Оптиной пустыни.
Сегодня практической опыт работы с сознанием, накопленный мировыми религиями, особенно индийской йогой, продуктивно осваивает современная психология. Элементы медитации прочно вошли в арсенал практикующих психологов фактически всех европейских стран. С другой стороны, именно естественнонаучные экспериментальные методы позволяют многое прояснить в деятельности адептов религиозно-аскетических практик. Например, весьма интригующими и важными видятся исследования активности мозга тибетских монахов, находящихся в состоянии глубокой медитации, которые ведут российские ученые по благословению самого Далай-ламы [Уйти в себя..., 2020]. Эти факты эмпирически подтверждают гипотезу, высказанную когда-то выдающимся мыслителем и йогом Индии Свами Вивеканандой. Он писал, что «тем, кто ориентирован на познание внешнего мира, и тем, кто ориентирован на внутренний опыт, суждено встретиться в одной точке, когда они достигнут пределов своего знания» [Vivekananda, 1946, p. 91].
В-третьих, были великие исторические эпохи, когда наука и религия мирно уживались и тесно взаимодействовали между собой, и это были периоды их расцвета. Такова эпоха Тан времен китайского императора Сюань-цзуна, правившего в период с 713 по 756 г. В это время Китай установил контроль над Восточным Туркестаном и основными направлениями Великого шелкового пути. Был достигнут мир в отношениях с кочевыми народами. При дворе танского императора в столице Чанъань действовали академии «Лес кистей» и «Собрание мудрых». Там религиозные учителя, философы, поэты и художники обсуждали государственные дела, составляли правительственные эдикты, читали стихи, писали картины и дискутировали по поводу религиозных и философских текстов. Прекрасное описание столицы Поднебесной той эпохи можно найти в книге писателя и китаеведа Л.Е. Бежина [Бежин, 1987].
В то время в танском Китае развивались различные школы буддизма, вполне мирно соседствуя с даосскими и конфуцианскими школами. Среди великих поэтов той эпохи Ду Фу был конфуцианцем, Ли Бо даосом, а Ван Вэй буддистом. Ван Вэю также принадлежит важнейший искусствоведческий трактат «Тайны живописи». Сам император Сюань-цзун, будучи даосом, составил несколько комментариев к важнейшим даосским сочинениям. По его указу в школах преподавался знаменитый трактат «Чжуан-цзы». При этом сын императора Суцзун был ревностным буддистом, а большинство высших чиновников Поднебесной - конфуцианцами. Одновременно с религией и рядом с ней настоящий расцвет переживали китайская география, астрономия, математика, медицина и анатомия. К этому времени относятся первые образцы китайских печатных книг [Малявин, 2001, с. 373] и первые энциклопедии, дающие чиновнику минимум знаний о предмете его управления. В ту эпоху создана технология производства знаменитого китайского фарфора, резных изделий, покрытых лаком, которые потом будут славиться по всему миру.
Не менее удивительным был взлет арабской философии и научного знания, начиная с династии Аббасидов, где «главной опорой исламской науки... служил сам ислам» [Заринкуб, 2004, с. 27], ибо Коран поощрял разумное исследование устройства Вселенной и понимание тайн Откровения [Там же, с. 24]. При дворе аббасидского правителя Аль-Мамуна в Багдаде был создан «Дом мудрости», в котором работали видные ученые со всего исламского мира. Они разделяли трапезу с халифом, обсуждали религиозные, философские и политические вопросы. Была собрана богатейшая библиотека античной литературы, и работал штат ее переводчиков на арабский язык. При дворе Аль-Мамуна жили и творили первый самобытный философ арабо-мусульманского мира Аль-Кинди, выдающийся математик, астроном и географ Мохаммед Аль-Хорезми, другие выдающиеся ученые.
Высшие достижения средневековой исламской науки пришлись на эпоху правления династии Саманидов в Хорезме, где при дворе местного хорезмшаха в самом начале XI в. вместе трудились два научных гения арабо-мусульманского мира - Ибн Сина (Авиценна) и Абу Райхан Бируни (ал-Бируни). Последний, будучи правомерным мусульманином, сумеет создать выдающийся научный труд «Индия», где даст поразительное по своей объективности и точности описание религий и научных знаний тогдашней Индии. Труды обоих великих ученых мусульманского мира, особенно Авиценны, впоследствии окажут огромное воздействие на средневековую европейскую научную, религиозную и философскую мысль, стимулируют на Западе дух именно синтетических интеллектуальных исканий. Можно привести и другие исторические примеры, подтверждающие факт, что периоды культурных взлетов человечества отличались духом синтеза и творческим диалогом между наукой и религией1.