Статья: Состязание - игра - ритуал: о трех аспектах коммуникативного взаимодействия в зале суда

Защитник: Возражаю, Ваша честь. Дело в том, что для высказывания Орлова были существенные основания, и Орлов сейчас задал вопрос абсолютно в процедуре допроса свидетеля (4).

Будучи арбитром состязания, судья либо удовлетворяет, либо отклоняет протест, используя следующие перформативы: Sustained / Overruled / Протест принят / Протест отклонён.

Как показал анализ, основными коммуникативными причинами заявления протеста являются следующие нарушения, допускаемые процессуальными оппонентами:

1) нарушение постулата количества (вопрос оппонента является наводящим или на него уже был получен ответ допрашиваемого):

Prosecutor: Now, Mr. Sanders, have you also written a book about the Yippies? [Итак, мистер Сандерс, Вы тоже написали книгу о членах Молодежной международной партии?]

Defense attorney: Leading, objection (8) [Наводящий вопрос. Протестую]

2) нарушение постулата релевантности (вопрос оппонента не относится к существу рассматриваемого дела):

Prosecutor: And if he had been bleeding at 10:00 o'clock, 10:15 or 10:30 that night, you wouldn't know that either, would you, sir? [Если бы он истекал кровью в 10:00, 10:15 или 10:30 той ночью, Вы бы тоже об этом не знали, не так ли, сэр?]

Defense attorney: Objection. Irrelevant (7). [Протестую. Не имеет отношения к делу]

3) нарушение постулата качества (вопрос оппонента содержит утверждение о факте, который не подтверждается имеющимися в деле доказательствами; свидетель не обладает достаточными знаниями, чтобы ответить на вопрос; вопрос предлагает свидетелю угадать ответ):

Prosecutor: And if someone was in their home looking north, he should have been able to see you, isn't that right? [И если бы кто-нибудь оказался в их доме и посмотрел в северном направлении, он должен был увидеть Вас, не так ли?]

Defense attorney: Objection, caUs for speculation. (8) [Протестую. Требует предположений]

Prosecutor: How did you describe the way he looked? [Как бы Вы описали его внешность?]

Defense attorney: Objection. Hearsay (7). [Протестую. Домыслы]

4) нарушение постулата способа изложения (вопрос оппонента сформулирован недостаточно четко, является двусмысленным):

Prosecutor: Do you want to say anything else? [Вам есть что добавить?]

Defense attorney: Object to the form. (7) [Возражаю против формы постановки вопроса]

Анализ русскоязычного и англоязычного эмпирического материала (23 англоязычные стенограммы и 23 русскоязычные стенограммы судебных заседаний) выявил общие тенденции в использовании стратегии возражения российскими и американскими защитниками и обвинителями (рис. 2, 3) и показал, что наибольшее количество протестов связано с нарушением постулата количества (37% в русскоязычном дискурсе и 32% в англоязычном дискурсе) и постулата релевантности (35,7% в русскоязычном дискурсе и 39,5% в англоязычном дискурсе). Значительно реже протест заявляется на нарушение оппонентом постулата способа изложения (12% в русскоязычном дискурсе и 15,5% в англоязычном дискурсе) и постулата качества (15,3% в русскоязычном дискурсе и 12% в англоязычном дискурсе).

Количественный анализ эмпирического материала позволил выявить процентное соотношение стратегий дискредитации, опровержения и возражения в русскоязычных и англоязычных дискурсивных практиках обвинения и защиты (рис. 4, 5).

Рис. 2 Процентное соотношение коммуникативных причин заявления протестов в русскоязычном дискурсе

Рис. 3 Процентное соотношение коммуникативных причин заявления протестов в англоязычном дискурсе

Рис. 4 Процентное соотношение стратегий состязательности в англоязычном дискурсе

Рис. 5 Процентное соотношение стратегий состязательности в русскоязычном дискурсе

В условиях состязательного взаимодействия доминирующими в обеих лингвокультурах оказались стратегии опровержения и возражения. Стратегия дискредитации использовалась реже как российскими, так и американскими обвинителями и защитниками. В анализируемом эмпирическом материале было выявлено 54 и 67 употреблений данной стратегии в англоязычном и русскоязычном дискурсе соответственно, в то время как стратегия опровержения использовалась 120 раз в англоязычном корпусе и 91 раз в русскоязычном. Комбинированные стратегии (дискредитация + опровержение, дискредитация + возражение, опровержение + возражение) также были обнаружены в ходе анализа, однако их частотность является достаточно низкой как в русскоязычном, так и в англоязычном дискурсе. Таким образом, как показал анализ эмпирического материала, две разные лингвокультуры не оказывают существенного влияния на ключевые параметры состязательного взаимодействия в зале суда и выбор стратегий реализации агональных интенций.

Суд как игра

Признаки судебной коммуникации (участники, арбитр, цель, правила, сценарий, сценарность и зрелищность) позволяют рассматривать ее как игру, участниками которой являются стороны процесса («суд как азартная игра» [1]), что позволяет выделить людический аспект коммуникативного взаимодействия в зале суда. Игра, как справедливо отмечает А. В. Олянич, «есть не что иное, как базовый концепт человеческого поведения (behavioral concept), который оказывается основанием для выстраивания в человеческом сознании картин мира» [22. С. 189]. Homo ludens создает дискурсивное пространство, отбирая с этой целью такие знаки, которые необходимы для конструирования той или иной версии реальности.

Идея сравнения судебной деятельности и права в целом с игрой восходит к работе Й. Хейзинги Homo ludens, в которой философ показывает, что проявления правовой реальности непосредственным образом наблюдаются в играх, имеют много общего с игровыми практиками. «Мы, однако, уже не раз убеждались, что священному и серьезному действию ни в коей мере не противопоказана игровая окраска. Возможность родства между игрою и правом делается для нас очевидной, как только мы замечаем, что правовая практика - другими словами, судопроизводство, независимо от того, какие идеалы положены в основание права, - носит в высшей степени состязательный характер. Но кто говорит “состязание”, говорит “игра”. <...> Как игровое качество, так и качество состязательности, - возносимые оба в сферу священного, как того требует для свершения правосудия всякое общество, - до сих пор пронизывают самые различные формы правовой жизни» [1. С. 85]. Идея сравнения судебного разбирательства и игры лежит и в основе исследования Н.В. Андрианова, который определяет судебный процесс как трансцендентальную языковую игру, конститутивные правила которой формально направлены на выяснение истины и перевода конфликтов в юридическую плоскость, а фактически обеспечивают не достижение истины, а определение победителя, разрешая конфликт через его обострение [23].

Роль правил в судебном споре очевидна: «...судебное поле представляет собой упорядоченное социальное пространство, в котором и через которое происходит преобразование конфликта непосредственно заинтересованных сторон в юридически регламентированные прения между профессионалами, ведущими дело по доверенности и разделяющими знание и признание правил юридической игры, то есть писаных и неписаных законов поля» [24]. Соблюдение правил является презумпцией любой игры. Вступая в игру, участники соглашаются следовать ее правилам. Как отмечает Й. Хёйзинга, при нарушении правил «все здание игры тотчас рушится» [1. С. 29]. Однако в судебном поле данная презумпция имеет свою специфику, поскольку не все участники судебного процесса принимают на себя это обязательство добровольно, а ведь именно свобода, добрая воля, согласно Й. Хейзинге [1], являются ключевым признаком игры.

Обратимся к другим признакам сходства судебного процесса и игры. Борьба обвинителя и защитника (участников, игроков) происходит на глазах зрителей (зрелище), которые присутствуют в зале суда (на игровом поле). Присяжные и судьи (арбитры) определяют победителя и обеспечивают соблюдение участниками правил игры. Победа заключается в выигрыше (цель), материальном или моральном удовлетворении от сыгранной роли [19. С. 18]. Добавим, что судебный процесс - это стратегическая игра, в которой каждый игрок знает цель, которую он преследует, и понимает, к каким последствиям может привести выбор той или иной стратегии, какое воздействие на адресата (присяжных, судью) окажет выбранная им стратегия. Игрок всегда принимает решение на основе информации, которой он располагает и которая имеет свойство меняться в процессе игры.

Аналогию между судом и игрой можно проследить на лингвосемиотическом уровне. Анализ русскоязычного материала, привлеченного для исследования, показал, что наиболее частотными языковыми знаками, характеризующими судебные интеракции как игру, являются арбитр, жюри, марафон, победа, проигрыш, выигрыш, ход, win, lose, winner, jury, referee. Приведем пример

Защитник: Судебное заседание - это... многомесячный длительный марафон. Мы, представители государственного обвинения и защитники, будем спорить друг с другом, оспаривать те или иные положения... А вы в этом марафоне будете нас судить. Вы будете арбитрами (2).

Адвокат использует стратегию метафоризации с целью актуализации закреплённых в сознании ассоциаций, которые способствуют пониманию сути судебного процесса как спортивной игры и роли присяжных как арбитров в этой игре.

Частотность употреблений языковых знаков, актуализирующих люди- ческую природу судебного дискурса, приведена в табл. 1, 2.

Таблица 1

Частотность употреблений языковых знаков, актуализирующих людическую природу судебного дискурса (на материале русского языка)

Таблица 2

Частотность употреблений языковых знаков, актуализирующих людическую природу судебного дискурса (на материале английского языка)

Очевидно, что языковые знаки, актуализирующие людическую природу судебного дискурса, повторяются в русскоязычных и англоязычных текстах, что позволяет сделать вывод о существовании общих закономерностей лингвосемиотического описания людического аспекта судебного состязания в двух разных лингвокультурах.

Людический аспект коммуникативного взаимодействия отчетливо проявляется и на уровне игры с языковыми знаками, имеющими размытую семантику. Приведем пример

Обвинитель: Вы обвиняете непосредственно Кадырова... в совершении убийства Эстемировой?

Защитник: Что значит «непосредственно»? Уважаемый прокурор, что такое «непосредственно»? Самолично? Вот лично, он исполнителем был этого убийства? (4)

Разногласия у адвоката и прокурора вызывает семантика наречия «непосредственно». Данный знак обладает манипулятивным потенциалом, и его намеренное использование помогает склонить суд на свою сторону, поскольку позволяет соотнести с той интерпретантой, которая соответствует выбранной линии игры.

Другой стратегией игровой агональности, которая была выявлена в эмпирическом материале и на русском и на английском языке, является использование поэтических форм. Будучи формой игры, поэзия остается на грани развлечения, находясь по ту сторону серьезного [1]. Приведем фрагмент защитительной речи адвоката Павла Астахова:

Скажите правду, вымолвят уста.

Ведь правда здесь одна, она пред нами:

Он невиновен - оправдать его Задача общая, не только наша с вами А общества российского всего! (1).

Российский адвокат, представляя интересы американского гражданина, нарушил жанровые нормы судебной речи, использовав поэтические приемы. Следует обратить внимание на лингвокультурное различие: если в российском судопроизводстве такие творческие вкрапления являются достаточно редкими, то в американском дискурсе агенты более активно используют поэтические формы (см. Irvin v. Smith, Joe Hand Promotions v. Sports Page Cafe, United States v. One 1976 Ford F-150 Pickup, Helton v. State и т.д.). Так, в судебном процессе по делу Mackensworth v. American Trading Transportation Co. (367 F. Suppl. 373) все профессиональные участники (адвокат, прокурор и судья) продемонстрировали поэтическое мастерство. Приведем фрагмент речи судьи: