Специфика вербально-визуального бытования метафоры "окно в Европу" в русской журналистике XIX - начала ХХ в.
Кругликова О.С.
кандидат филологических наук, доцент кафедры истории журналистики СПбГУ, г. Санкт-Петербург, Россия
Сонина Е.С.
кандидат филологических наук, доцент кафедры истории журналистики СПбГУ, г. Санкт-Петербург, Россия
В статье анализируется специфика визуального и текстового бытования метафоры «окно в Европу» в русской журналистике XIX - начала XX в. Сентенция Ф. Альгаротти, перефразированная Пушкиным, приобрела символическое значение в политическом дискурсе России XIX в. Метафора широко использовалась журналистикой в тексте и иллюстрации как инструмент полемики о целях, масштабах и последствиях Петровских реформ. На материале 24 вербальных и 16 визуальных репрезентаций метафоры, выявленных в периодике, письмах и мемуарах, утверждается, что интерпретации ее варьировались в зависимости от политической позиции изданий - от синонима благотворного развития и прогресса до символа разрушения русской самобытности и тоталитарных устремлений власти. Активное использование метафоры обусловлено влиянием литературного процесса на общественно-политический диалог XIX в., приводившим к символизации и поэтизации публицистического текста. На протяжении всего XIX в. метафора сохраняла полемическое образное звучание за счет разнообразных аналогий и сложных реминисценций, в то время как к началу XX в. утратила былую образность, обратившись в штамп.
Ключевые слова: Петр I, окно в Европу, политическая полемика, сатирическая графика
Постановка проблемы и ее актуальность1
Личность и политическая деятельность первого императора дома Романовых носила неоднозначный характер и всегда воспринималась полемично, поскольку правление Петра было переломным периодом в истории России. Попытки осмыслить причины и последствия этого перелома были отправной точкой политических и философских дискуссий в России на протяжении нескольких веков. В результате историческая личность Петра I постепенно подвергалась мифологизации, распадалась на отдельные повторяющиеся метафоры, вербальные и визуальные клише. Изучение бытования отдельных элементов петровской легенды в культуре, анализ их рецепции в политическом дискурсе представляются принципиально важными для изучения образа Петра I в исторической памяти в целом и в русской журналистике в частности.
Основание новой имперской столицы, Петербурга, традиционно воспринималось как одно из важнейших деяний Петра Великого. Образ города связывался с личностью его основателя, символизировал успех всех ключевых устремлений его царствования, объединяя славу военных побед и обретение роли морской державы, новый имперский статус России, ее вовлеченность в западно-европейскую политику и культуру, создание регулярного государства, центром которого становился самый. «регулярный», т. е. распланированный город мира. В восприятии публицистов XIX столетия Петербург «есть, по преимуществу, носитель исторической идеи всего периода времени после Петра»2.
Одним из «самых навязчивых вербальных клише» (Неклюдова, Осповат, 1997: 255), сопровождающих вопрос об основании Петербурга, является метафора прорубленного Петром «окна в Европу». Это поэтическое образное выражение впервые прозвучало в беседе итальянского писателя Фр. Альгаротти и лорда Ч. К. Балтимора. Итальянский славист Э. Ло Гатто в книге «Миф Петербурга» посвятил целую главу метафоре, размышляя о разных «окнах» в русской культуре (1992: 22-32). Итальянский ученый не исследует источник проникновения метафоры в русский язык, хотя упоминает Альгаротти. Петербургский исследователь К. Г. Исупов считает, что метафора стала распространенной именно после написания Пушкиным «Медного всадника» (2015: 175). Ту же точку зрения поддерживает и саратовский ученый Д. С. Артамонов (2020: 83).
Исследователи, представившие наиболее полный список упоминаний «окна в Европу» в русской эпистолярии и литературе, М. С. Неклюдова и А. Л. Осповат, уверены, что «по традиции, идущей от Н. О. Лернера, вероятным источником первого примечания к “Медному Всаднику” считается сохранившаяся в библиотеке Пушкина (и полностью разрезанная) книга “Таbleau General de la Russie Moderne...” [Общая панорама современной России...], написанная Виктором де Комерасом и вышедшая - под инициалами V. С.*** - в Париже в 1802 г.» (1997: 265). Они же выдвигают версии знакомства Пушкина с лондонским изданием путевых записок Альгаротти 1769 г. Ставшая крылатой фраза могла попасться на глаза поэту также из переписки лорда Балтимора с Фридрихом II (Париж, 1818-1820); это многотомное издание было в пушкинской библиотеке. В любом случае начиная примерно со второй половины 1820-х гг. острота про окно в Европу становится известна Пушкину и его кругу. Друг Пушкина П. А. Вяземский писал: «Грустно старику видеть, как чрез прорубленное им окно влезли в дом его недобрые люди»3. Но строчки Вяземского не могут относиться к 1812 г., хотя он писал про проект спасения Медного всадника от армии Наполеона. Его «Старые записные книжки» начинаются с 1813 г., но «много позднее, оформляя этот рассказ для печати, Вяземский внес некоторые изменения, среди которых нашла себе место акцентированная отсылка к “Медному всаднику”» (Осповат, 2016: 16).
Таким образом, исследуемое словосочетание в речевой обиход элиты пришло из переводных книг, но в массовое сознание оно вошло все-таки, скорее всего, именно со страниц «Медного всадника», который впервые был опубликован (хотя и с изменениями, не полностью) В. А. Жуковским в 1837 г. (Измайлов, 1978: 230-233). В дальнейшем эта метафора многократно реплицировалась в русской журналистике, обретая разнообразное вербальное и визуальное воплощение, при этом ее трактовки широко варьировались в зависимости от политической позиции издания, его формата и принципов взаимодействия с читателем, журналистского профессионального контекста.
Исследование специфики ее бытования в русской журнальной публицистике и карикатуре XIX-начала XX в. открывает одну из важных граней образа Петра I в исторической памяти в целом и в журнальной публицистике в частности.
Методология исследования
Исследование бытования в национальной культуре устоявшихся штампов, мотивов и мыслеформ требует обращения к методам истории идей. Авторы данного исследования преимущественно апеллируют к подходу К. Скиннера (2006), предлагавшего более широкие возможности сочетания философско-лингвистического анализа и социально-исторических исследований. Указанный подход подразумевает, что в истории речь идет не столько о воспроизводстве постоянных идей, сколько о непрекращающихся обращениях к одной теме (Рощин, 2006: 151), характеризующихся различными интенциями авторов. Данная методология предполагает интерпретацию текстов через конкретную историческую ситуацию и определенные дискурсивные задачи автора.
Основные проблемные поля бытования метафоры «окно в Европу»
метафора окно европа журналистика
Метафора, впоследствии определенная В. Г. Белинским как «счастливое выражение, в немногих словах удачно схватившее великую мысль»4, широко распространилась в русском культурном обиходе. Время конца 1830 - начала 1840-х гг. было своеобразным инкубационным периодом для бурного расцвета русской политической и философской мысли. Характерно, что в этот период поляризация общественной дискуссии еще не началась, зарождающиеся политико-философские концепции пребывали в синкретизме, метко охарактеризованном П. В. Анненковым как эдемская гармония: «Все виды направлений жили еще как в первобытном раю, обок друг с другом, не находя причин к обособлению и не страшась взаимной близости и короткости»5. Однако уже весьма скоро дискуссия вокруг деятельности Петра I как отправной точки новой русской государственности начнет интенсивно развиваться, разрастаясь до масштабов обобщенного диалога об исторической судьбе России. Дискуссия о деятельности и роли Петра I шла в трех основных аспектах:
1. Была ли благотворна петровская европеизация: должен ли европейский путь развития трактоваться как единственно возможный универсальный путь движения человечества и какова при этом судьба самобытных национальных культур?
2. Насколько масштабным и глубоким в действительности было влияние петровской европеизации?
3. Какова была цель европеизации и насколько ожидавшиеся от нее преимущества могли оправдать те суровые средства, которые применялись государем?
Наблюдая развитие полемики между все далее расходящимися направлениями сторонников западного пути развития и борцов за национальную самобытность, Д. И. Писарев, сохранявший нейтральную позицию в этом диалоге, отмечал: «Метафорам с той и с другой стороны нет конца, потому что только метафорами можно до некоторой степени закрасить нелепость того или другого положения»6. Действительно, полярность и при этом предельная обобщенность складывающихся позиций западников и славянофилов просто требовали метафоричности выражения, тем более естественной для русского журналистского текста первой половины XIX в., что он, хотя и постепенно дифференцировался от литературного нарратива, еще долго носил отпечаток литературности, а порой и поэтичности (Жирков, 2017). Пушкинская строка пришлась в споре между славянофилами и западниками как нельзя более кстати. При этом осмысление и использование метафорического определения Петербурга как «окна в Европу» шло в русле трех аспектов публицистической дискуссии о Петре I, названных выше. Поэтому нам представляется логичным рассмотреть преломления метафоры в рамках каждого из них в отдельности.
Россия и Европа - есть ли общий путь?
«Петр Великий мог построить Петербург, пожалуй, там, где теперь Шлиссельбург, или, по крайней мере, хоть немного выше, то есть дальше от моря, чем теперь; мог сделать новою столицею Ревель или Ригу: во всем этом играла большую роль случайность, разные обстоятельства; но сущность дела была не в том, а в необходимости новой столицы на берегу моря, которая дала бы нам средство легко и удобно сноситься с Европою»7, - так обозначил Белинский историческую роль Петербурга для развития русской культуры.
Момент прорубания «окна в Европу», получения возможности «удобно сноситься с Европою» мыслился как хронологическая точка начала европеизации, процесса, расколовшего русское образованное общество на западников и славянофилов, тех, кто, как А. И. Герцен, были убеждены, что «в тенденции Европы сомнения нет - каждый знает и никто не спорит в том, что она развивает гражданственность и устремляет к дальнейшей цивилизации (в обширном смысле) человечество, доставшееся ей от Рима и Греции»8, и тех, кто не готов был воспринимать Европу в качестве единственной попечительницы о благе доверенного ей историей человечества.
Эти последние весьма иронично относились к своему прозвищу - «славянофилы», полагая, что навязанное им оппонентами имя никак не отражает их истинных взглядов. Поясняя суть их воззрений, сын одного из основоположников славянофильства Д. А. Хомяков также использует ставшую к этому времени расхожей метафору «окна в Европу». Он описывает «зародившееся в Москве направление» как движение, поставившее себе «задачи бесконечно более широкие: возрождения русского народа по всем направлениям жизни народной чрез уяснения руководящим классам особенностей истинно народного понимания, забытых или искаженных со времени прорубки знаменитого “окна в Европу” Петром»9.
Имея в виду критическое отношение славянофилов к европеизации петровского типа, их идейные оппоненты часто использовали образ окна как инструмент высмеивания их взглядов. В 1861 г. карикатурист Н. А. Степанов изобразил славянофила И. С. Аксакова заставляющим широкий подоконник массивного окна фигурками в русских национальных костюмах, которые издатель «Дня» предварительно окропляет квасом10 (рис. 1). Видимо, цель такого «украшения» подоконника состоит в том, чтобы поставить какую-то, хотя и смехотворную преграду западноевропейским культурным веяниям, оградить тлетворное окно своеобразным кордоном произведений национальной самобытной культуры. Символично, что на том же рисунке вместе с Аксаковым изображен и тогдашний западник М. Н. Катков, редактор и издатель англоманского «Русского вестника», который стоит рядом и сжимает в руках молнии выговоров и замечаний.
Соглашаясь с Писаревым, который подметил общую метафоричность всех журнальных споров между славянофилами и западниками, продемонстрируем, что обе стороны охотно прибегали к патетическим образным высказываниям, обобщающим их сложные и зачастую неоднозначные позиции по некоторым общественно-политическим вопросам. Иногда метафора, употребленная одной стороной, вовлекала их оппонентов в ответную сложную игру образами. К числу таких моментов относится сюжет, связанный с поэтическим призывом И. С. Аксакова, прозвучавшим в особом прибавлении к газете «Русь» в марте 1881 г.
Потрясенный только что свершившимся цареубийством, публицист ставил вопрос о ложно понятых ценностях Запада, приведших противостояние либеральной оппозиции с властью к трагическим событиям 1 марта. «Да, в Москву, в Москву призывает теперь своего царя вся Россия... Пора домой! Пора покончить с петербургским периодом русской истории, со всеми кровавыми преданиями переворотов, измен, крамол XVIII и XIX века!»11 - писал Аксаков. Отмечая, что Петр Великий «едва ли когда и помышлял о Петербурге иначе, как о временной резиденции», Аксаков говорит о Москве как о «колыбели государства», где «почувствует себя русский царь вполне у себя; здесь окружит его народ твердым, несокрушимым, как он сам, оплотом, таким оплотом, которого не заменит никакая полиция в свете - круговою порукою всей земли!»12.
Однако призыв «домой!» был многими трактован не только как забота о безопасности государя, но и как символ стремления к культурной и политической изоляции, которое всегда приписывалось славянофилам их оппонентами, и даже как реваншистское требование пересмотра всех либеральных преобразований Александра II. Требование, которое напугало и раздражило оппонентов Аксакова тем сильнее, что угроза его претворения в жизнь после событий 1 марта становилась вполне реалистичной. Поэтому оппоненты Аксакова особенно остро стремились высмеять его метафорический призыв «домой!», используя при этом как инструмент другую, уже более широко растиражированную метафору «окна в Европу».