В. И. Порфирьев изобразил Аксакова в образе пожилой женщины, вяжущей бесконечный чулок с надписью «Газета “Китай”», аллегорически представляющей аксаковскую газету «Русь» (рис. 2). В качестве антуража - непременный квас, женщина в клетке и собор в окне. А вот дверь в Европу плотно заколочена, так что реминисценция к Альгаротти прочитывается вполне отчетливо13, как и характерное для всей полемики со славянофилами обвинение их в приверженности элементам «допетровской дикости» - домостроевскому угнетению женщины и церковному мистицизму. Еще одной сатирической реминисценцией окна становится зеркало, в котором отражается издатель «Руси» в китайском халате с русскими кистями. Для непонятливых картина дополняется перечеркнутой картой Европы14.
Мотив возвращения домой встречается в целом ряде карикатур на Ивана Аксакова, относящихся к первым годам правления Александра III. В сатирических изображениях меняется лишь рисунок, а подписи часто идентичны: «Домой! К маме! К маме»; «Не пора ли нам, ребятушки, домой?»; «Домой! Домой!» и т. д.15 Особого внимания заслуживает рисунок в фельетонном словаре В. О. Михневича, на котором Аксаков изображен непропорционально малого роста - как младенец, который тянет за подол статную Россию (рис. 3). Россия смотрит в сторону пограничного столба «в Европу», в небесах парит силуэт Медного всадника. Аллюзия на европейский путь (и «окно в Европу») безусловна; хорошо визуально выражена и позиция славянофильского публициста - уйти с европейского пути16.
Не всегда сатириками образ «окна в Европу» обыгрывался в полемических тонах, нейтральных визуальных репрезентаций также встречается немало; особенно часто они появлялись в юбилейные для Петербурга годы. Так, в год двухсотлетия петровской столицы журнал «Будильник» опубликовал карикатуру, в которой, отвечая на беспокойство Москвы, представленной в образе пышной купчихи, Петербург - сухопарый чиновник средних лет - объясняет, почему в нем нет московского дородства: «Это от того, маменька, что сижу я всегда у “прорубленного окна в Европу”, - разными культурами на меня дует, а с ними много беспокойства»17 (рис. 4). За спиной петербуржца, кстати, действительно распахнуто окно, в котором видны Нева и корабли.
Похожие персонажи действуют в другой карикатуре 1903 г., на которой Петербург в чиновном фраке, приставив лестницу с надписью «культурная жизнь» и держа под мышкой оконную раму, взбирается на кремлевские стены. Из-за кремлевских зубцов смотрит на это 800-летняя Москва в кокошнике и приговаривает: «Посмотрю-ка на сынка, как справил он 200-летний день своего рождения... Ишь, с “окном в Европу” шибко зашагал вверх! Чего доброго, скоро и через меня, старушку, перешагнет»18 (рис. 5). Однотипно в журнале «Будильник» транслируются роли двух столиц - мать и сын, социальные статусы - прожившая долгую жизнь купчиха и средних лет чиновник; обязательно используются вербальные и визуальные отсылки к строкам Альгаротти.
Впрочем, и среди юбилейных публикаций, нейтральных по большей части, иногда встречаются примеры остро звучащей сатиры. Например, журнал «Шут» публикует карикатуру, на которой в массивном, со ставнями «окне в Европу» видна грузная спина подгулявшего купчика, придавившего своей массой пронырливых журналистов, которые, пытаясь выбраться, разглядывают в окне петербургские проблемы: канализация, школы, больницы, мостовые, гигиена, пути сообщения - то, с чем город пришел к 200-летнему юбилею. Проблемы не решены, город бедствует, купечество жирует, а обществу можно только поглядывать из окна на то, как эти проблемы решаются в Европе19 (рис. 6).
По этому же принципу построена антисоветская карикатура 1918 г. Из перекошенного окна выпирают слишком крупные обнаженные ягодицы; ставни вот-вот сорвутся с петель. Со стороны улицы стоит Петр Великий, пропорционально меньше заткнувшего окно человека раз в пять. Император качает головой: «Ба, теперь вижу, что окно в Европу забито плотно!»20 (рис. 7). Таким образом «Новый сатирикон» в одном из последних номеров визуализировал свою печаль по поводу растоптанной большевиками многовековой культурной традиции. Эпоха грядущего хама началась.
Закрыть окно можно одним способом, а показать этот способ в карикатуре - разными. 200-летний юбилей Полтавской победы дал повод карикатуристу «Огонька» показать лицо «Союза русского народа». Петр Великий, увенчанный лавровым венком (фигура скопирована с Медного всадника), с упреком обращается к черносотенцам с дубинками в руках:
- Ну-с... Я прорубил окно в Европу... А вы что делаете? - А мы его заколачиваем!21 (рис. 8)
Следует отметить, что изображение Петра I крайне редко появляется в сатирической графике - даже так, как на карикатуре «Огонька», т. е. с позитивной для императора коннотацией. Петербург как символ культурного общения с Западом, как возможность, если точно следовать изначальной мысли Альгаротти, «России смотреть из этого окна на Европу», русской журналистикой порой транслировался и в обратной перспективе - как взгляд с той стороны окна, из Европы в Россию. И. С. Аксаков писал, что всей Европе «Россия известна только своей европейски принаряженной стороной, только в европейском костюме, надетом на нее Петром I; костюм или мундир был щеголеват, пояс перетягивал ее стан в рюмочку, и она в глазах европейцев представлялась статным и красивым молодцом; но мы все хорошо понимали и чувствовали, что этот мундир был тесен и узок, члены отекали кровью, движения были несвободны и вялы... Европа знает Россию только со стороны государственной и воображает, что она создана Петром, существует единственно как мысль и дело Петра. Петербург называют окошком, прорубленным из России в Европу; действительно, только в это окошко и сквозь это окошко и глядит Европа на Россию, а потому и судит о России только по Петербургу. Она убеждена, что могучая Империя, которой она так долго и неутомимо боялась, жила только благодаря своему могучему бюрократическому механизму и своим внешним материальным средствам»22.
Вероятно, к концу XIX в. исследуемая нами метафора была в какой-то мере известна и по ту сторону окна - например, в американском сатирическом журнале Puck в 1885 г. была помещена карикатура, где русский бродяга, «не имея своих окон», бросает камни в окна британца23.
Продолжая взгляд «не из России в окно, а из окна в Россию», Аксаков дает удивительный ракурс образу Петербурга. Если весь Петербург - это не более как окно в Европу, то, стало быть, помещением, комнатой, в стене которой это окно прорублено, была, по мысли Альгаротти и перефразировавшего его Пушкина, сама Россия. Но Аксаков описывает именно Петербург как помещение, в котором есть это самое европейское окно, но есть и стены, ограждающие его, причем ограждающие в большей степени не от Европы, а именно от России. Петербург для него - фортеция, откуда можно смотреть на Европу, оградившись от России: «Уразумеют ли, одним словом, что и кроме Петербурга есть Россия и что Россия даже вовсе не в Петербурге, что пора наконец выйти из этой ограды, некогда, может быть, на время и нужной, некогда нарочно сооруженной ради оплота для правительственной созидательной работы от национальной односторонности и исключительности, но уже давно обратившейся в какую-то фортецию коснеющего отрицания русской самобытности и даже жизни - в цитадель воинствующего против русской народности европеизма!»24.
Взгляд с той стороны окна интересует, безусловно, и Достоевского. По его мнению, с той стороны на русских глядят презрительно: «В наших искусствах, в промышленности Европа нас готова хвалить, по головке гладить, но своими нас не признает, презирает нас втайне и явно, считает низшими себя как людей, как породу, а иногда так мерзим мы им, мерзим вовсе, особенно когда им на шею бросаемся с братскими поцелуями. Но от окна в Европу отвернуться трудно, тут фатум»25.
Еще один обратный ракурс метафоры «окно в Европу» вполне очевиден: часто обыгрывался мотив возможности прервать начавшееся через окно культурное общение, заколотив, закрыв или загородив его решеткой.
Так, еще в 1829 г., т. е. до зарождения славянофильских и западнических кружков, в дневнике М. П. Погодина встречается иронический комментарий в адрес одного из старших славянофилов, С. Т. Аксакова: «Петр прорубил окошко, а Аксаков его заколотит»26. Размышляя о многих негативных последствиях того, что «неотразимою волною / К нам свежий воздуха приток / Ворвался -- и принес с собою / Цивилизации итог», поэт и общественный деятель А. Н. Яхонтов иронично предлагал: «До нового потопу / Не лучше ль силы поберечь? / Не завалиться ли на печь, / Заколотив окно в Европу?»27.
Если славянофилам традиционно приписывалось стремление заколотить окно, то миссия западников трактовалась как прорыв к европейскому окну, а порою и сквозь него, назло всем препонам. Например, известный журналист Серебряного века А. В. Амфитеатров в очерке «Памяти А. И. Герцена» говорил про создателя русской эмигрантской печати так: «Значение Герцена в этом отношении для русского человека настолько огромно, что имя его как выразителя русской культуры приходится поставить непосредственно следом за Пушкиным и Петром Великим. Если последний прорубил окно в Европу, то Герцену суждено было выломать из окна этого решетку, прибитую к нему преемниками Петра Великого. Выломал - и сам ушел, и русское общество увел вон из мрачной николаевской тюрьмы»28.
Окна, двери, стены и бескрайний простор
Критика петровской европеизации велась преимущественно с точки зрения того, что ее единственным плодом оказалось довольно поверхностное усвоение иностранных бытовых обычаев весьма узкой прослойкой русского общества. Такой взгляд был типичен для консерваторов, начиная с Н. М. Карамзина, однако и среди их оппонентов были те, кому результат европеизации представлялся малозначимым. Писарев высказывал убеждение, что «жизнь тех семидесяти миллионов, которые называются общим именем русского народа, вовсе не изменилась бы в своих отправлениях, если бы, например, Шакловитому удалось убить молодого Петра. Конечно, очень может быть, что у нас не было бы столицы на берегах Невы и, следовательно, не было бы ни кунсткамеры с раритетами, ни академии наук... Все это очень возможно, но скажите по совести, положа руку на сердце, какое дело русскому народу до всех этих общеполезных учреждений?»29.
Иронизируя по поводу журнальной битвы славянофилов и западников, Писарев отмечает: «Деятельность Петра вовсе не так плодотворна историческими последствиями, как это кажется его восторженным поклонникам и ожесточенным врагам», среди которых «одни видят в нем исказителя народной жизни, другие -- какого-то Самсона, разрушившего стену, отделявшую Россию от Европы»30. Поскольку задачей публициста «Русского слова» в данном случае было высмеять обе позиции, которые он считает преувеличенными, Писарев дает юмористическую реминисценцию знаменитого «окна в Европу»: умышленно гротескный Петр в данном случае не прорубает окно в стене, а прямо рушит всю стену между патриархальной Московией и Западом.
Образная игра с архитектурными элементами будет характерной чертой данного аспекта осмысления роли Петербурга: в зависимости от оценки реального масштаба осуществившейся с его основанием европеизации в текстах публицистов будут появляться окна, балконы, стены, двери или ворота, символизирующие характер отношений России с западноевропейской цивилизацией. В 1830 г. критиком и поэтом С. П. Шевыревым основание Петербурга оценивалось восторженно: «Теперь в России к Западу сто врат настежь растворено -- и просвещение Европейское разных столетий, разных племен так и хлещет в нем морем Атлантическим <...> Петр Первый прорубил первые врата, широкие, огромные» (цит. по: Неклюдова, Осповат, 1997: 264). Это утверждение весьма симптоматично для того оптимистического представления о будущем культурном развитии России в семье европейских народов, которое было свойственно части русского образованного общества рубежа 1820-1830-х гг.
Далеко не столь позитивно оценивают плоды европейского просвещения публицисты почвеннических изданий второй половины XIX в. В программной статье журнала «Время» говорилось: «Все последовавшие за Петром узнали Европу, примкнули к европейской жизни и не сделались европейцами. Когда-то мы сами укоряли себя за неспособность к европеизму. Теперь мы думаем иначе. Мы знаем теперь, что мы и не можем быть европейцами... Мы убедились наконец, что мы тоже отдельная национальность, в высшей степени самобытная»31. Почвенники манифестируют необходимость создания сложного культурного синтеза через «слитие образованности и ее представителей с началом народным и приобщение всего великого русского народа ко всем элементам нашей текущей жизни»32. Этот новый, в полной мере самобытный феномен объединял бы национальную культурную традицию, сохранившуюся на народной почве, и европейскую образованность высших классов. При этом соприкосновенность последних истинно европейским началам оценивается почвенниками порой довольно критически: «Петровская реформа, хотя прорубила окно в Европу, хотя в это окно повеяло на нас цивилизаций, но слишком поверхностно, и реформа оставила народ разъединенным, разрозненным»33.
Метафора окна в Европу появляется в изданиях почвенников часто, в разных жанрах и разных темах, причем важно отметить, что именно здесь окно неизменно обыгрывается именно как окно в самом прямом смысле, без гротеска и сложных архитектурных реминисценций, оно сохраняет все традиционные оттенки смысла. Окно - не более чем застекленная рама в стене, в него можно только глядеть и наблюдать то, что протекает независимо от твоего наблюдения, не соприкасаясь с происходящим, оставаясь ему внутренне чуждым. Именно это и важно было образно преподнести своему читателю последователям и единомышленникам Ф. М. Достоевского.
Публицисты почвеннических изданий характеризовали проникновение европейских веяний через прорубленное окно всегда пренебрежительно. В рецензии на опубликованные труды Н. М. Карамзина журнал «Время» писал: «С того времени как Петр прорубил для нас окно в Европу и заставил глядеть нас туда, хотя и указывал нам там вовсе не то, что действительно должно было бы привлекать на себя наше внимание, мы вступили в какую ни есть, но все-таки связь с жизнью западноевропейской»34.
Петербуржец (разумеется, не конкретный, а обобщенный персонаж, традиционно в почвеннической публицистике символизирующий лишенную опоры на национальную традицию псевдоевропейскую интеллигенцию) представляется критиком Д. В. Аверкиевым как «одинокий, заброшенный на болотистое невское побережье», «завязнувший в своей зыбкой почве». Естественно, зыбкость почвы здесь является тонким каламбуром, одновременно играющим и с идеей культурной почвы как национальной традиции, и с действительно заболоченной почвой то и дело затопляемого города. «Наука не укрепляла, но разрушала его духовный организм, - продолжает Аверкиев, - наука требовала лишь смотреть в европейское окно, любоваться на западные идеалы»35. Снимая ответственность за культурную амнезию исключительно с Петра Великого, публицист подчеркивает общую ответственность за нее целого пласта русского общества, с такой готовностью отказавшегося от духовной самобытности национальной культуры: «У нас тоже своя жизнь была, своя история, - от которой отказался давно петербуржец. Он только прорубил окно и у окошка сидит, смотрит во все глаза и на чужое зарится»36.