В дальнейшем, уже после прекращения «Времени» и «Эпохи», накануне Русско-турецкой войны, Достоевский на страницах «Дневника писателя» подчеркивал: «Роль прорубленного окна в Европу кончилась, и наступает что-то другое, должно наступить по крайней мере, и это теперь всяк сознает, кто хоть сколько-нибудь в состоянии мыслить». Для Достоевского важно, что формирование нового, полноценного, неподражательного самосознания русской нации, совершающееся на его глазах, очевидно, будет проходить проверку на состоятельность не через демонстрацию себя в пресловутом Европейском окне, а через новую форму взаимодействия с Европой, и, вероятно, конфликтную. «Одним словом, мы все более и более начинаем чувствовать, что должны быть к чему-то готовы, к какой-то новой и уже гораздо более оригинальной встрече с Европой, чем было это доселе, - в Восточном ли вопросе это будет или в чем другом, кто это знает!..»37
Во многом разделяя мысль Достоевского о поверхностном характере русской европеизации, скорее «подсмотренной в окно», чем полноценно пережитой русским образованным классом, череду архитектурных реминисценций продолжит В. В. Розанов, подмечавший, что со временем русским захотелось не только наблюдать в окно за чужой жизнью, но и продемонстрировать как можно показательнее собственную. В начале ХХ в. он показывал Петербург как «не столько окно в Европу, сколько размалеванный балкон, на который русские барчуки и барыньки “выпяливаются” перед Европой, - после сна, мордобитья, карт и водки “у себя дома”, во внутренних апартаментах»38.
В сатирическом преломлении звучит мотив псевдоевропеизма Петербурга и у М. Е. Салтыкова-Щедрина: «А в сущности, что такое Петербург? -- тот же сын Москвы, с тою только особенностью, что имеет форму окна в Европу, вырезанного цензурными ножницами. Особенность, может быть, и пользительная, да живется при ней как-то уж очень невесело»39.
Между тем для полноценного взаимодействия с Европой и решения стратегических задач развития промышленности и национальной экономики создателю Петербурга требовалась скорее дверь, а не окно. Но Петербург на страницах русской журналистики чаще всего фигурирует все-таки как символ абстрактно осмысляемой культурной интеграции с Европой, а не практики политико-экономических взаимодействий с нею, лишь изредка встречается упоминание его в этом аспекте. Так, например, Н. И. Путилов, металлург и крупный заводчик, «мнил, что если Петр Великий “прорубил окно в Европу”, то он портом своим прорубит дверь, дав свободный доступ иностранным кораблям в самый Петербург, и тем самым достигнет огромных сбережений русским отправителям»40.
Петровская палка
Русские публицисты неизменно ставили очевидный вопрос о цене петровских преобразований. Стоило ли прорубать окно в Европу тем волевым и деспотическим образом, который во многом привел к искажению первоначального намерения? В первой трети ХХ в. писатель М. М. Пришвин, не отрицая важности просветительских целей петровской реформы, на первый план выносит все-таки осуждающую коннотацию: «Великий истязатель увлек с собою в это окно Европы мысли лучших русских людей, но тело их, тело всего народа погрузилось не в горшие ли дебри и топи болотные?»41.
Наиболее явно ощущаемым негативным эффектом европеизации было то, что Россия неизбежно столкнулась как с лучшими чертами и лучшими представителями европейской культуры, так и с многочисленными маргиналами Европы, причем в первую очередь в опасную варварскую страну хлынули именно последние. Лучшие люди Европы наведывались в Россию нечасто. Писатель и литературный критик М. В. Родевич так отзывался о наплыве иностранцев в Россию, называя окно «чухонским окошком»: «На пролезших к нему чрез это окошко людей Европы, непонятных и чуждых ему», русский народ «смотрел точно так же, как дитя смотрит на незнакомых и незваных гостей, приехавших в дом его родителей»42.
Сквозь призму иноземных вмешательств в национальную экономику трактовал эту метафору и купец Момонов, герой романа А. Н. Толстого «Петр Первый»: «Иноземцы давно из нашей земли окно прорубили. А мы - в яме сидим»43. Не остались в долгу и карикатуристы, изобразив, как через оконный проем широко шагают шкиперы-иностранцы и вьются дамы легкого поведения: «Через окно в Европу лазили первые европейские гости Петербурга - голландцы, но в воздухе уже и тогда витали призраки других европейских гостей, которые ныне заменили голландцев: французские этуали»44.
Самым, пожалуй, последовательно и развернуто выраженным взглядом на позитивные и негативные стороны контактов с Европой является уже упоминавшееся стихотворение А. Н. Яхонтова. Как правило, широко цитируемым фрагментом этого произведения становится заключительное четверостишие, оканчивающееся строками: «Не завалиться ли на печь, / Заколотив окно в Европу?». Однако важно рассмотреть, какие именно элементы негативного влияния контактов с Европой заставляют автора дать такой саркастический совет.
Помимо общих для всех указаний, что европеизация была поверхностной и неполной, Яхонтов обращается и к важнейшему сюжету, который он, педагог, популяризатор, работник земства, т. е. представитель патриотически настроенной и деятельной интеллигенции, воспринимал болезненно: «Как после страшного разгрома, / Не вдруг очнулись мы... Затем, / Благословясь, засесть бы дома / И дело делать бы? Зачем? / Нет! Мы бросаем наши нивы, / Сбираем скромный наш доход, / И быстро мчат локомотивы / Нас в Запада круговорот. / В кредит добыв себе заране / Кредитных радужных надежд, / С дешевым паспортом в кармане, / Мы грезим, не смыкая вежд; / На все глядим мы сплошь и рядом, / Мотая русские рубли; / В Берлине запасясь нарядом, / В Париже -- современным взглядом, / Мы рады плыть на край земли»45.
Стихотворение написано в 1863 г., вскоре после крестьянской реформы. В воспоминаниях одного из бытописателей России второй половины XIX в. этот трагический момент русской общественной жизни начала 1860-х гг. описывается довольно красочно: «“За границу” кинулись к 60-м годам все, кто только мог. Рухнули николаевские порядки, когда паспорт стоил пятьсот рублей, да и с таким неслыханным побором вас могли -- и очень! -- не пустить. Теперь это сделалось банально»46. Но главное - русское дворянство получило в руки средства, собранные государством с помощью экономии и внешних займов и составлявшие почти три годовых бюджета Российской империи. Средства, которые в виде сложносоставного облигационного портфеля с бумагами государственных обязательств разного срока погашения были выданы помещикам в качестве необходимого оборотного капитала, компенсирующего переход помещичьих хозяйств от крепостной системы к вольнонаемному труду (Корнилов, 1905: 192). Таким образом «дворянство получило последний шанс сохранить за собой роль не только политической, но и экономической элиты страны» (Экштут, 2012: 78). Но часть русских дворян не воспользовалась этим шансом, ибо, вместо того чтобы, как предполагали авторы реформы, последовательно инвестировать полученные средства в развитие своих поместий, бросилась проматывать их на европейских курортах: «Выкупные свидетельства после 1861 года зудели в руках дворян-помещиков. Где же легче, быстрее и приятнее можно было их спустить, как не за границей»47. Безусловно, среди дворян были и те, кто повседневно трудился,облагораживая имения, как делали это Л. Н. Толстой, А. А. Фет, Д. Ф. Самарин и др. Но они были в меньшинстве, поэтому помещик, проедающий свои выкупные свидетельства за границей, становился одним из типовых героев русской литературы 1870- 1880-х гг.48
Поэтому строки стихотворения Яхонтова, с грустью задумывающегося, что окно в Европу, пожалуй, стоило бы и заколотить, являются, в сущности, не призывом отгородиться от Европы, а горьким обличением русского образованного общества.
Таким образом, вопрос ставился не только в плоскости того, насколько прав был Петр, деспотическим волевым толчком водворяя русских на Балтийском побережье у метафорического окна, но и о том, какой ход европеизации дали сами русские люди, как воспользовались столь дорогой ценой доставшейся возможностью взаимодействия с Европой? «Того ли хотели те, кто прорубал окно?» - восклицает на страницах «Дневника писателя» Ф. М. Достоевский49.
Выводы
Журналистский диалог XIX в. дал многочисленные оригинальные преломления метафорического высказывания Альгаротти, введенного в литературный оборот Пушкиным. Однако при всем разнообразии дискурсивных практик и специфических авторских интенций все эти примеры в целом могут быть систематизированы и проанализированы в рамках тех же аспектов общественно-политического дискурса, которые были свойственны более широкой теме - обсуждению характера и последствий всего комплекса реформ Петра I и исторической роли петровской эпохи в развитии России. Активное использование этой метафоры можно считать также проявлением характерной для общественно-политического диалога XIX в., испытывавшего большое влияние литературного процесса, склонности к символизации и поэтизации публицистического текста.
Однако важно отметить, что при «частом употреблении метафора неизбежно превращается в штамп, стандарт» (Гребенникова, 2012: 144), и наиболее характерен этот процесс именно для журналистской речи, когда «недавняя свежая метафора становится надоедливым шаблоном, утратившим свою былую образность» (Там же: 145). Единственный способ сохранить остроту и яркость звучания метафоры - постоянно продуцировать «метафорические аналоги» (Там же: 144). Неистощимость творческой фантазии публицистов XIX в., как мы видим, позволила метафоре «окно в Европу» почти век сохранять полемическое образное звучание в политическом дискурсе за счет разнообразных аналогий и сложных реминисценций.
В последующие исторические периоды метафора «окна в Европу» будет использоваться, не приобретая принципиально новых оттенков смысла, не порождая аналогов, а продолжая в большей степени разрабатывать главную из заявленных тем - окно открытое или заколоченное как символ либо культурного контакта с Европой, либо блокирования этих контактов. В сущности, остальные аспекты в полном кровавых военных противостояний XX веке, когда советская и постсоветская Россия то билась с Европой, как с кровожадным врагом, то торопливо бросалась в объятия западного мира, содержательно отступили на второй план. От однообразного употребления открытия/закрытия окна метафора постепенно опошлилась и затерлась, хотя несколько ярких примеров все-таки стоят более подробного рассмотрения.
Карикатуристы «Крокодила» в 1920-х гг. с помощью образа окна демонстрировали превосходство советского образа жизни по сравнению с западным, загнивающим. На одной из карикатур европеец, отдвигая занавеску, с завистью глядит сквозь стекло на индустриальный расцвет России50 (рис. 9). На другой карикатуре изображено, как в окно заглядывают истекающий бессильной злобой буржуй и рабочий с транспарантом «Помоги горняку»51 (рис. 10).
Интересное осмысление образу окна придаст советский фольклор 1939 г., создав частушку «Спасибо Яше Риббентропу, что он открыл окно в Европу». У. Ф. фон Риббентроп, министр иностранных дел Германии, заместил Петра Великого в статусе открывателя окна, поскольку подписание знаменитого молотовского пакта в очередной раз, хоть и своеобразно, раздвинуло границы культурного взаимодействия с Европой. После периода идейного противостояния, когда вся буржуазная культура Запада подавалась в негативном ключе или игнорировалась, во время укрепления дружеских связей с новым союзником начались переводы на русский язык немецкой литературы, в театрах ставились оперы знаменитых немецких композиторов52. Разумеется, во время войны, когда тактический союз с Германией был далеко в прошлом, а нужды пропаганды потребовали извлечь из забвения военную славу великих предков (не следует забывать, что прорубание окна Петром было не столько мирным строительством, сколько результатом военной экспансии к берегам Балтики), И. Г. Эренбург вернул Петру Великому приоритет открытия: «Окно, раскрытое Петром, было не только окном в Европу, оно было и окном в жизнь»53. Примерно в это же время (1943 г.) образ окна в Европу всплывет в анонимной эпиграмме на И. В. Сталина, в которой от лица вождя говорилось: «Что Петр сварганил начерно, / Я починил и переправил: / В Европу прорубил окно, / А я в него решетку вставил»54. В эпоху застоя заколоченное окно в Европу будет мелькать и в бардовской песне, и в творениях рокеров диссидентского андеграунда, но уже не будет иметь прежнего полемического звучания и символического потенциала, поскольку постепенно будет превращаться в «навязчивое языковое клише», которым является и ныне.
Примечания
1 Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ в рамках научного проекта No 20-011-42018.
2 Аксаков И. С. Наше знамя - русская народность / составление и комментарии С. Лебедева / отв. ред. О. Платонов. М.: Институт русской цивилизации, 2008. С. 135.
3 Вяземский П. А. Из старой записной книжки // Русский архив. 1873. Кн. I. Стб. 1027.
4 Белинский В. Г. Собр. соч. в 9 т. М., 1981. Т. VII. С. 146.
5 Анненков П. В. Литературные воспоминания. М.: Гослитиздат, 1960. С. 139.
6 Писарев Д. И. Бедная русская мысль // Исторические очерки. В 2 ч. Ч. 1. М.: Юрайт, 2018. С. 21.
7 Белинский В. Г. Взгляд на русскую литературу 1846 г. // Современник. 1847. Т. I. № 1. Отд. III. С. 5.
8. Герцен А. И. Собр. соч. в 30 т. Т. 1. М.: АН СССР. ИМЛИ РАН им. А. М. Горького, 1954. С. 31.
9 Хомяков Д. А. Православие. Самодержавие. Народность / сост., вступ. ст., примечания, именной словарь А. Д. Каплина; отв. ред. О. А. Платонов. М.: Ин-т русской цивилизации, 2011. С. 240.