Герберт Маркузе, мечтавший о нерепрессивной цивилизации, в рамках которой личные отношения строились бы совершенно свободно, и тот вынужден был допустить: «Понятие нерепрессивного строя должно вначале пройти испытание самым „беспорядочным“ из всех инстинктов - сексуальным. Нерепрессивный порядок возможен только в том случае, если сексуальные инстинкты смогут, движимые собственной динамикой, создать в изменившихся экзистенциальных и социальных условиях прочные (курсив мой. - К.Ш.) эротические отношения между зрелыми индивидами» [18. С. 213]. По Маркузе, культура (если в этом контексте ее понимать как метонимический синоним цивилизации) не может существовать, если беспорядочность физиологического инстинкта не приведет к формированию прочных социальных связей между мужчинами и женщинами [18. С. 214]. Живи сегодня Маркузе, он сказал бы, что наш мир не просто репрессивен, но сверхрепрессивен: социальное пространство любви деконструируется, а индивидуальная психика постоянно травмируется идеологическими предписаниями, конструируемыми и воспроизводимыми масс-медиа. Это отличительная черта современных европейских неолиберальных сообществ, к которым в последние годы отчасти начинает тяготеть и российский социум.
Герберт Джеймс Дрейпер. Ланселот и Гвиневера Herbert James Draper. Lancelot and Guinevere
В то время как женщина могла бы через субъекцию одного мужчины либо считанного набора мужчин (один брак в жизни, может быть, и идеальный, - почти недостижимый сегодня вариант, однако повторные браки в плане формирования гендерно-властных отношений, безусловно, не похожи на свободные сожительства) поддерживать воспроизводство социальных отношений, она начинает строить перверсивные властные отношения с неограниченным числом любовников, отношения, которые, будучи разомкнутыми с социальным пространством, замыкаются сами на себя. Такое «короткое замыкание» власти в непрекращающейся погоне за новыми наслаждениями делает из многих женщин символические репрезентации «Венеры в мехах» и «роковых женщин» Леопольда фон Захер-Мазоха [22]. Характерно, что сегодня распространение различного рода садо-мазохистских отношений в сфере интимной жизни идет рука об руку с превращением женщин в символических роковых сирен Мазоха. Даже если признать, что садо-мазохизм проявляется не просто благодаря сексуальной распущенности, но и вследствие психических заболеваний, логика рассуждений все равно остается прежней. Деструкция социального, особенно в сфере власти, порождает деструкцию мужской и женской психики [23]. На психологическую преемственность садо-мазохизма и куртуазной любви как нарратива средневековой интимности обращает внимание французский исследователь Дюи [24. Р. 74-77], однако мы считаем, что эта связь глубже: не только средневековые грани метафизики любви связаны с мазохистским психологическим синдромом, но и - в большей степени - современный дискурс интимности, а через него - со знаково-символической традицией поклонения Прекрасной Даме как проявления куртуазной любви. Схема этой связи такова:
Культурный символ Прекрасной Дамы и особенности мышления
Интересно, что ряд исследователей ставит под сомнение возможность прямого влияния визуального символа культуры на мышление. Так, волгоградские ученые А.Л. Стризое и В.А. Храпова пишут: «Таким образом, сама по себе визуализация культуры не несет угрозу культурной и интеллектуальной деградации: лишь отдельные, хотя и наиболее „массовидные“ ее проявления, а также связанные с ними технологии конструирования и репрезентации визуальных образов могут способствовать примитивизации восприятия и мышления» [25]. Это вполне соответствует нашей логике; я полагаю, что генетическая связь традиции поклонения Прекрасной Даме с изменением психики и трансформацией гендерных социальных ролей в современности осуществлялась не через визуальные репрезентации куртуазной любви, а с помощью создания целостного культурного нарратива, включающего язык, образы, невербальное общение, литературу, культурные стереотипы и обращение к архетипу матриархальной власти.
Когда в социуме прекращается репрезентативная социализация мужчин и женщин, а начинается симулятивная игра знаков, то сильные мужские натуры становятся крайней редкостью, а женщины-тигрицы, наоборот, начинают появляться в большом количестве - вот парадоксальное прямое следствие того короткого замыкания власти, которое мы упомянули чуть выше, о чем говорит Жиль Делез в своем «Представлении Захер-Мазоха» [26. С. 242]. На тигрицу нужен не знающий страха перед женским укротитель. Женщине, подобной Ширли из одноименного романа Шарлотты Бронте, требуется аннигиляция избытка ее власти властью невероятно психологически сильного мужчины, как ее учитель Луи Мур, в противном случае она будет мучением и себе, и окружающим. Вспомним показательный, кульминационный диалог между этими двумя сильными натурами:
- У меня сердца нет, я его потеряла. Пустите, я пойду его поищу.
- Признайтесь, оно там же, где частенько бывают ваши ключи, - у меня в руках?
Эдмунд Блэр Лейтон (1852-1922). Посвящение в рыцари
Edmund Blair Leighton (1852-1922). The accolade
Завладев ее рукой, я спросил:
- Что же, мне умереть без вас или жить для вас?
- Как хотите. Не мне за вас выбирать.
- Я должен услышать приговор из ваших уст: могу я надеяться или вы обрекаете меня на изгнание?
- Уходите... Разлуку я могу перенести.
- Я также смогу вас покинуть, но скажите мне, дитя мое, повелительница моя, сами скажите, что мне делать?
- Умрите без меня, если хотите. Живите для меня, если не боитесь.
- Я не боюсь вас, моя тигрица, и с этой минуты до самой смерти я буду жить с вами и для вас. Наконец-то я покорил вас! Теперь вы моя, и я уже никогда вас не выпущу. Если я останусь в Англии - вы будете жить здесь, если отправлюсь за океан - вы последуете за мной. Теперь у нас одна судьба [27. C. 498-499].
Не правда ли, не очень похоже на стандартные диалоги возлюбленных из современных «любовных» романов, где единственная любовная сцена служит театром игры симулякров любви?
Как подчеркивает Хаттон, подобные психологические ситуации также описаны во многих английских романтических и викторианских романах, особенно готических, в которых часто воспроизводятся средневековые культурные стереотипы и традиции, в том числе традиции куртуазной любви [28].
Характерно, что Луи Мур называет Ширли одновременно и «мое дитя», и «моя повелительница» - здесь одновременно происходит и констатация факта власти над ним Ширли - власти, над всем довлеющей, все себе подчиняющей, и доказательство зеркальной инверсии этой власти с ее многократным усилением. Позволим себе маленькое естественнонаучное сравнение, которое как нельзя лучше подходит к логике наших рассуждений. ФЭУ - фотоэлектрический умножитель - позволяет развивать на выходе из него электрическую мощность, во много раз превышающую мощность света на входе в него, за счет многократного отражения и усиления пучка электронов - того, что внутри и не видно глазу наблюдателя. Женщина типа Ширли Килдар только тогда будет нормально жить, не сокрушая свое психологическое Я и символическое внутреннее, если ее власть, усиленную в «ФЭУ» мужского самосознания, мужчина приложит к ней же. Ни один мужчина не заполучит любви такой женщины, если она не будет его всецело уважать и всецело ему доверять, а это, в свою очередь, невозможно без того, чтобы она в глубине души его не боялась. Для женщин слабовольных, женщин-овечек, уважение связано с почтительностью, для женщин-тигриц - лишь со страхом перед психологическим укротителем и ни с чем иным.
Джон Дункан (1866-1945). Тристан и Изольда John Duncan (1866-1945). Tristan and Isolde
Не об этом же говорит Бернард Шоу в своем «Пигмалионе»? Вспомним кульминацию пьесы, когда Элиза со своим учителем скрестили шпаги:
- Пробрало вас наконец, Генри Хиггинс?.. Боже, когда вспоминаю, что пресмыкалась перед вами, что вы издевались надо мной, насмехались и мучили меня, а мне достаточно было пальцем шевельнуть, чтобы поставить вас на место, - я просто убить себя готова.
- Ах вы наглая, бессовестная девчонка! Но все равно, это лучше, чем ныть, чем подавать туфли и находить очки, правда? Элиза, я сказал, что сделаю из вас настоящую женщину - и сделал. Такая вы мне нравитесь.
- Да, теперь вы будете хитрить и заискивать. Поняли наконец, что я могу обойтись без вас и не боюсь вас.
- Конечно понял, дурочка! Пять минут тому назад вы висели у меня на шее, как жернов. Теперь вы - крепостная башня, боевой корабль! [29. C. 511].
Оба безумно влюблены, но ни один не уступит: Элиза, хоть и цветочница, тоже тигрица, и ей нужен свой неумолимый укротитель. По сути, и Ширли, и Элиза - женские образы, которые осуществляют субверсию нарратива поклонения Прекрасной Даме; они - крайние антагонисты в рамках такой традиции, разрушающие сам символический троп поклонения им. Если мужчины начнут им поклоняться, они устроят настоящую символическую само- деструкцию.
Традиция поклонения Прекрасной Даме и мазохизм
Их яркие антиподы - мазоховские героини Ванда Дунаева и Надежда Ба- рагрева, которые, наоборот, утверждают и подчеркивают традицию поклонения Прекрасной Даме. Старшая Бронте, рисуя Ширли Килдар, описывает женщину, власть которой была бы более деструктивной по отношению к себе, чем к окружающим; обратное мы можем найти в повестях и рассказах Леопольда фон Захер-Мазоха. Ванда Дунаева, главная героиня «Венеры в мехах», открыто заявляет Северину Кузимскому, признавшемуся ей в любви: «Я отлично могу себе представить, что могла бы принадлежать одному мужчине всю жизнь, но это должен быть настоящий мужчина, который подчинил бы меня силой своей личности» [22. C. 39]. Не увлек, но подчинил. В противном случае Дунаева разрушит все символическое пространство вокруг себя, символическое внешнее, разрушая психику мужчин, попавшихся ей на пути. Символическое поклонение Дунаевой как Прекрасной Даме ведет исключительно к мазохистскому синдрому.
Сэр Фрэнк Дикси (1853-1928). Конец поисков Sir Francis Dicksee (1853-1928). The end of the quest
Как ни странно, европейская культурная традиция поклонения Прекрасной Даме, воплощенная в сочинениях средневековых трубадуров и концептуально сформулированная в русской философско-религиозной мысли, весьма близка в символическом контексте повествованиям Мазоха. И здесь и там женщина презирает мужчину, и здесь и там мужчина обожает недоступную красавицу. Просто у Захер-Мазоха дело доведено до логического конца: его герой Северин переводит феномен своего обожания в физиологически- телесный план, деметафоризируя бердяевские высказывания о «мучениях», «рабстве», «страданиях» в любви к недосягаемой женщине. «Быть рабом женщины, прекрасной женщины, которую я люблю, которую боготворю!..» - в этой фразе Северин все еще психологически здоровый человек, но дальнейшее поклонение приводит его с неумолимостью к следующим словам, говорящим о его психологических отклонениях: «...которая меня связывает и хлещет, топчет меня ногами, отдаваясь при этом другому». Договор между Вандой Дунаевой и Северином Кузимским предусматривает, что последний обязуется «честным словом человека и дворянина быть рабом Ванды до тех пор, пока она сама не возвратит ему свободу» [22. C. 117]. То есть Северин трансформируется в двойника рыцаря Тоггенбурга, захваченного психологическим рабством в рамках поклонения своей Прекрасной Даме.
Русские мыслители близко подошли в своих рассуждениях к психоаналитическому пониманию перверсии мужской психики: средневековая традиция куртуазной любви и поклонения Прекрасной Даме в стиле Тоггенбурга - это символизация мазохизма как психологического состояния. Мазох вкладывает в уста Ванде справедливые слова: «Меня возбуждает сама мысль о том, чтобы видеть такого человека у своих ног, столь беззаветно, столь восторженно отдавшегося мне... Но долго ли это будет продолжаться? Женщина может любить мужчину, но раба она унижает и в конце концов отшвыривает его от себя ногой» [22. C. 92].
По замечанию Жиля Делеза, мазохист - это идеалист и крайний мечтатель по сути, который в своих фантазиях «отклоняет» реальность во имя собственных мечтаний. Согласно концепции Делеза, мазохист делает идею закона и договора, какими они сложились в обществе, и, соответственно, властные отношения объектом осмеяния [26. C. 246]. Рыцари, которые обещали прекрасным дамам, носителям Вечной Женственности, победить на турнире в их честь, были символическими мазохистами, у которых чисто семиотическое просто еще не сформировало законченный психологический тип. По Делезу, если садизм разрушает Просвещение, то мазохизм - модернистский дискурс социально-стабильных институтов [Там же. C. 245].
Если в современном обществе, где институт семьи не функционирует в классическом своем понимании, женщины становятся «Венерами в мехах», то мужчины теряют всякую мужественность как культурную нагруженность своего пола [30]. Любовник, даже понимая, что при самом зарождении интимная связь уже априори мертва, тем не менее обольщает себя мнимой долговечностью отношений и их постоянством [31. C. 360]. Как считает Р. Норвуд, женщина должна выйти из стадии любовного рабства и обратить в раба мужчину, и современное состояние интимности видится ей как долгожданная инверсия ролей в любовных отношениях [Там же. C. 382]. Увы, мужчина, возможно, порабощается, но женщина нисколько не освобождается - при этом и мужчина, и женщина становятся одинаково связанными по рукам и ногам символической кодификацией любви, осуществляемой в рамках постсемейной интимности.
Энтони Гидденс, бывший директор Лондонской школы экономики, в своем произведении «Трансформация интимности» вводит понятие «чистых отношений» («pure relations») [32]. Несмотря на название, это отнюдь не платоническая любовь; «чистые отношения не имеют ничего общего с сексуальным пуританизмом. Это понятие относится к ситуации, где социальное отношение вводится ради самого себя, ради того, что может быть извлечено каждой личностью из поддерживаемой ассоциации с другим, и которое продолжается лишь до тех пор, пока обе стороны думают, что оно каждому из индивидов доставляет достаточно удовлетворения, чтобы оставаться в его рамках» [32. C. 80]. Этот социолог отстаивает точку зрения, согласно которой только такие отношения и должны формироваться в социуме: все рассуждения о прочных браке и семье - не более чем ненужная традиционная чепуха - примечательна его критика традиционных отношений интимности как «романтической привязанности» в третьей главе упомянутого труда.