Весьма симптоматично, что у Захер-Мазоха в его «Демонических женщинах», сборнике рассказов о весьма показательных особах женского пола, мужчины сплошь безвольные и слабохарактерные серости, а женщины - властолюбивые тиранки. У крестьянок Федоры («Федора») и Матрены («Живая скамья»), рыжеволосой плантаторши («Рыжие волосы»), богатой итальянской принцессы Леониды («Демоническая женщина»), русской циркачки Асмы («Асма»), галицийской графини Бернардины («Вторая молодость»), русской помещицы Ольги («Лунная ночь») и фрейляйн Власты фон Миловитц («Власта»), несмотря на непохожесть характеров, есть одна общая танатологическая черта в создаваемом ими символическом обмене: непонятно, чего более они жаждут: любви или смерти возлюбленного, обожествляющего их в качестве Прекрасной Дамы, - неспособного бросить им психологический вызов мужчины [33].
Рыцарский турнир. Миниатюра из книги XV в. По левую руку от французского короля сидят дамы, в честь которых рыцари должны одержать победу в поединке
A chivalric tournament. A miniature from a book of the 15th century. To the left hand of the French King, the ladies are sitting, in whose honour the knights must win the tournament
Мужчины с твердым характером в любовных отношениях, как нас учит классический психоанализ, склонны к очень сильной ревности, но такие мужчины чаще всего не склонны вступать в свободные отношения, а более тяготеют к традиционной семье как форме организации социума [34]. Однако сильные натуры встречаются редко, отсюда в нашем сегодняшнем обществе наблюдается пролиферация симулятивного обмена свободных связей, а ревность развоплощается вместе с жертвенной эротической любовью, ее противоположностью.
Заключение
В данной статье я постарался показать синхроническую и психологическую связь между развитием рыцарской культурной традиции поклонения Прекрасной Даме и ослаблением социальных позиций института семьи в Европе. Здесь важно подчеркнуть именно синхронический и психологический характер связи между этими двумя процессами, а не прямой причинноследственный характер. На синхронический характер связи обращали внимание как русские философы Бердяев, Соловьев, Розанов, так и классик культурологии Дени де Ружмон и современные исследователи-культурологи Нандини Панди и Тарек Шамма. Наличие психоаналитического фундамента в сходстве рыцарского комплекса и мазохистского синдрома отмечали Маркузе и Захер-Мазох. В настоящем исследовании я постарался соединить вместе логику культурологического и психоаналитического подходов, расширив области применения обоих подходов. Однако в ходе аргументации в данном исследовании остаются некоторые вопросы. Действительно ли мы можем проводить синхронические параллели между средневековой европейской культурной традицией и достаточно современными социальными процессами ослабления роли семейных ценностей и семьи как таковой, имеющими место в нынешней Европе?
Хотя процесс наступления «эры постсемейности» в Европе достаточно современен, отрицание семьи как возможности легитимной реализации эротического желания и поклонения Даме в европейской культуре присутствовало со времени позднего средневековья - периода расцвета куртуазной культуры [35. P. 11-12].
С одной стороны, это связано с тем, что в традиции поклонения Прекрасной Даме в рамках куртуазной культуры позднего средневековья брак уже отрицался как закономерное воплощение Любви, понятой в качестве сакрально-мистического коррелята европейской культуры. Данное отрицание было характерно как для самих носителей куртуазной культуры - бардов, менестрелей, трубадуров, так и для реципиентов этого культурного посыла, собственно рыцарей. Дени де Ружмон в главе «Поженить Изольду» своего монументального труда «Любовь и Запад» метко подмечает, что Изольда только до тех пор желанна для Тристана, покуда она замужем за другим [9. Кн. VI. Гл. IV]. Пока Прекрасная Дама недосягаема для рыцаря, она является предметом всех его стремлений и его безусловного поклонения (психологического и социального), но как только она становится его собственностью (а именно так в большинстве случаев замужняя женщина понималась в рамках рыцарской культуры), она не только теряет божественный ореол Прекрасной Дамы; она становится антагонистом Любви-Эроса, трансформируясь в элемент быта. Поженить Изольду - значит ее развоплотить; образ Прекрасной Дамы - образ женщины, от которой мужчина-рыцарь символически отделен: как только она становится его женой, он ее теряет.
И тут мы приходим к другой стороне противления рыцарской культуры институту семьи. Семья - часть быта, а значит, часть дихотомии Любовь -- быт, о которой рассуждает Роман Якобсон в своей работе «О поколении, растратившем своих поэтов» [36. P. 111-132]. Как пишет Якобсон, быт (мыслитель даже в английском оригинале статьи использует английскую кальку с русского byt, поскольку считает, что адекватного аналога в английском языке русскому понятию «быт» не существует) - нечто, поглощающее возвышенную Любовь, любовь как мистерию, любовь как желание, любовь как драму, любовь как пассионарный порыв. Якобсон, используя парафразы цитат Владимира Маяковского, употребляет для быта такие термины, как «застарелый», «замшелый», «заплесневелый», «неподвижный», «привычный», «неинтересный», «скучный», «веками сохраняющий одно и то же» [36. P. 114-115]. Поэтому становится ясно, что семейный быт в средневековой куртуазной культуре начал ассоциироваться с прямой антитезой страстной Любви-эроса, обладающей колоссальной преобразующей силой - иногда созидательной, иногда разрушительной, но всегда огромной. Куртуазная любовь неотделима от неясности исхода любовной игры, от потенциальной недоступности Дамы, от балансирования мужчины на грани женского отказа и прямо противоположна любви семейной, облеченной в одежды Любви-быта (милостивый читатель, позвольте мне такой оксюморон). Пьер Абеляр в «Истории моих бедствий» много раз подчеркивает, что Элоиза - конечно же, идеал Дамы и идеал любви, но только до брака и вне семьи. Как любовник, злосчастный средневековый философ легко представлял себя носителем рыцарской культуры, но вообразить себя в роли мужа, слушающего крики младенцев и постоянно натыкающегося на развешанное во дворе белье, не мог.
Если в культуре рыцарских турниров женщина-дама правила и устанавливала законы, ей поклонялись и ее превозносили как объект высшего желания мужчины-рыцаря, то в сфере семьи женщина-жена была довольно безликим и малозначащим существом, потерявшим свою семиотическую силу, свою природу, преобразующую общество и культуру.
Связь рыцарского эротического поклонения Прекрасной Даме и мазохистского синдрома, проиллюстрированная в статье некоторыми нестандартными примерами, отчасти обусловлена психологическим комплексом вины мужской психики, который сложился как архетипический лейтмотив примерно спустя сто - сто пятьдесят лет после начала Крестовых походов. Этот комплекс, в свою очередь, нашел выражение в таких перманентных темах рыцарского эпоса, как поездки шевалье в дальние страны, участие в Крестовых походах, участие в турнирах и рыцарских поединках, битвы с великанами и прочими чудовищами, принесение себя и своей жизни в жертву любимой Даме (как в случае с рыцарем Тоггенбургом, процитированным Н.Г. Чернышевским в его романе «Что делать?»). Мазохистский синдром рыцарской культуры - предельная, завершающая стадия поклонения Прекрасной Даме, когда сами страдания мужчины являются для него высшим благом - страдания рабства, психологической зависимости и безвольно-слепого следования за своим недосягаемым кумиром. Безусловно, брак и семья при мазохистских отношениях проблематичны, если не сказать заведомо обречены на провал. Как мы помним, в «Венере в мехах» Захера-Мазоха его герой Северин фон Кузимский заключил с Вандой Дунаевой некий контракт, который давал Ванде исключительное право рабовладения над мужчиной. Прообразом этого послужили собственные отношения писателя с баронессой Фанни Пистор, в которых между ними был заключен контракт, дававший Фанни право на «безраздельное владение» Леопольдом Мазохом в течение шести месяцев с даты заключения. Примечательно, что ни в романе Захера-Мазоха, ни в его собственной жизни о семье речь не заходила, поскольку мазохизм как психологический синдром невозможно уложить в матримониальные отношения (все «классические» браки писателя немедленно заканчивались разводами, зато его мазохистские «рабовладельческие» любовные отношения могли длиться гораздо дольше шести месяцев - и с Фанни Пистор, и с Авророй Рюмелин, и с его секретаршей, и с другими женщинами).
Тем не менее если уже во времена позднего средневековья психологическая и культурная составляющие куртуазного сопротивления семейственности были достаточно сильны, почему лишь в конце ХХ в. мы столкнулись с кризисом семейности? С тем, что в Европе произошел резкий и исторически беспрецедентный спад интереса граждан Евросоюза к семье, при котором семья начала подменяться новыми, постсемейными формами интимности и сожительства?
Связь современной аннигиляции семьи в Европе с психологическо-культурными предпосылками этого процесса, впервые нашедшими свою реализацию в культурной рыцарской традиции поклонения Прекрасной Даме, мне представляется несомненной; но любому историческому процессу необходимо определенное время для того, чтобы он стал очевиден постороннему наблюдателю. Возможно, так было и здесь: требовалось не только время, но и определенная историческая обусловленность для того, чтобы семья в европейских сообществах стала испытывать по-настоящему серьезный кризис. Частями этой обусловленности являются такие социальные процессы, как дегуманизация современного западного общества, его секуляризация (и антихристианизация, часто выражающаяся уже не в просвещенном атеизме, а в неоязыческих тенденциях и практиках), его индивидуализация, его глобализация, сексуальная революция 1970-х, развитие тенденций массового потребления и консюмеризма. Однако первые ласточки отрицания семейности в Европе стали заметны в средневековой куртуазной рыцарской культуре.
Современная европейская (в собирательном смысле) культура одновременно проявляет и перверсивный психологический синдром, о котором писал Леопольд Захер-Мазох, и воскрешение индивидуалистической агональности, характерной для куртуазной традиции, описанной Дени де Ружмоном. Брак уступает место различным внесемейным формам интимности. В разных европейских сообществах существуют, конечно, и свои особенности, но одни и те же знаковые тенденции мы сейчас можем наблюдать в Европе практически повсеместно. Как показывает Шарлотта Касл, традиционные семьи в Европе уже с 1990-х гг. составляют меньшинство [37. P. 322]. В некоторых европейских странах в 2010-е уже около двух третей детей рождается вне брака, а процент одиноких людей возрос и, по-видимому, будет расти и дальше. В Европе, преимущественно Западной Европе, мы становимся свидетелями тому, что доля граждан в возрасте от 18 до 40 лет, сожительствующих вне официального брака, даже если у них есть общие дети, уже составляет около 80% [38. P. 434]. Тенденция вполне ясна: европейская семейность радикальным образом трансформируется и разрушается, уступая дорогу свободной интимности и размытой гендерной идентичности.
Когда люди вступают в брак, они обыкновенно (хотя бы во время свадьбы) надеются на то, что отношения будут долгими (в противном случае зачем закреплять шаткие и никуда не ведущие отношения?). Пусть даже наши надежды подчас оказываются напрасными, они вполне имеют право на существование.
Но если люди просто вступают в «постсемейные» отношения, в неупорядоченные интимные связи, то нужно признать диссоциацию этих отношений - я не случайно говорю «диссоциацию» как процесс более или менее медленного размывания, а не «разрушение», которое можно отнести к браку. Разрушиться в полном смысле этого слова может лишь то, что обладало определенной силой сопротивления внешним воздействиям и некоторой упорядоченной знаковой структурой. Но то, что уже было сконструировано как заранее шаткая, нечеткая, неупорядоченная совокупность симулякров, не может разрушиться - этот социальный феномен просто исчезает, дезинтегрирует. Если многие говорят, что интимность вне брака и даже вопреки браку, вопреки семье - это нормальное существование постмодернистского общества, то такой символический «сахар» будет именно неустойчиво диссоциировать, будучи брошенным в воду социального существования, а не разрушаться.
В результате нашего анализа трансформации системы гендерных социальных ролей и места и роли в ней средневековой культурной традиции поклонения Прекрасной Даме необходимо признать, что эта традиция совместно с психологическим мазохистским комплексом повлияла на трансформацию системы гендерно-властных отношений в европейском обществе и радикальное изменение формируемых в контексте данных отношений гендерных социальных ролей. Примечательно, что на Востоке, в частности, в китайской конфуцианской культуре, традиции куртуазной любви не существовало, а женщины пользовались большим почтением в семье, чем в средневековой Европе [39. P. 5]. В современном европейском неолиберальном обществе наблюдается попытка трансгрессии, наступления радикальной культурной изменчивости на традицию, нарушения гендерно-властных отношений, раньше традиционно формировавшихся на основе становления социального института семьи - из-за этого в современном психологическом пространстве любви и желания возникает пролиферация садо-мазохистского символического обмена, который становится удивительным образом связанным со средневековыми песнями и балладами трубадуров и менестрелей, символизирующих доминанту свободной Вечной Женственности и рыцарского безоговорочного поклонения Прекрасной Даме.
Литература
1. Бердяев Н.А. Метафизика пола и любви // Русский эрос, или Философия любви в России / сост. В.П. Шестаков. М., І991. C. 232-265.
2. Соловьев В.С. Смысл любви // Русский эрос, или Философия любви в России / сост. В.П. Шестаков. М., 1991. C. 19-76.