12
Львовский национальный университет
Кафедра славянской филологии им. проф. Свенцицкого
Свет вечерний в творчестве Ф.М. Достоевского
Инна Гажева, кандидат филологических наук, доцент,
г. Львов, Украина
Своеобразие творчества Ф. М. Достоевского определяется тем, что оно сосредоточено на антропологической проблематике. Достоевскому, как справедливо отметил Г. Д. Гачев, важно «ощутить человека без иных родственников в бытии, кроме себе подобных: только род людской есть родня ему, а не природа, - и поэтому у него монотема: человек и судьба человечества в вакууме безжизнья и на чужбине вещества» [6, с 380].
Немногие приметы природного мира, которые все же представлены у Достоевского, требуют, как правило, символического прочтения. Это касается и стихии огня-света, наиболее частотным репрезентантом которой у Достоевского, выступают «косые лучи заходящего солнца».
Осмысление роли этого символического образа в творчестве Достоевского начинается сравнительно поздно. Так, представители Серебряного века интересовались, прежде всего, человеком у Достоевского. Примечательно, однако, что исследуя антропологию Достоевского и жанровое своеобразие его романов [7], они часто прибегают к образу солнца и мотиву солнечного света [2, с. 30; 7, с. 283].
Особенно красноречив этот образ в рассуждениях о Достоевском именно Андрея Белого, раскрывающего через образ заходящего солнца специфику «достоевского» взгляда на мир, ср.: «...Достоевский стремится <...> доказать, что только сочетанием запечатленных безумия и святости является современная действительность русская <...>
Так сближены оба момента, являя нам все наши противоречия преувеличенными до крайности; точно перед нами не мир, а колоссальные тени добра и зла, отбрасываемые жизнью в тот час, когда большое вечернее солнце коснулось земли, сошло на землю (курсив мой. - И. Г.). Если мы видим солнце, оно ослепляет нас, и мы не видим более ничего. Если повёрнуты мы спиной к солнцу, наша собственная тень, непомерно вытянутая, как уродливый черный великан перед нами пляшет.
Сам Достоевский стоит вполуобороте; один глаз его как бы созерцает солнце, и Достоевский шепчет грядущей, солнечной России устами святого: „Буди”; другой глаз его видит огромные тени, вызывающие в нём эпилепсию» [2, с. 30] В той же образной парадигме развиваются рассуждения о Достоевском С. Фуделя, ср.: «На мировое искусство легла тень от Креста» [5, с. 51]. Обращает на себя внимание разность акцентов: по Белому, в произведениях Достоевского представлены наши собственные, уродливо вытянутые и пляшущие тени, по С. И. Фуделю, - «тень от Креста». Эта разность показательна в смысле разности мировоззрений авторов.. На значение мотива «лучей заходящего солнца» в творчестве Достоевского указала его вдова в примечаниях к «Братьям Карамазовым»: «Длинные косые лучи заходящего солнца встречаются в произведениях Ф. М. как наиболее любимые им часы дня» [1, с. 68]. Здесь очень важно определение этих часов как «любимых».
Василий Розанов, возводя в статье «Вечно печальная дуэль» 1899 г. всё мощное здание русской литературы к Лермонтову, показывает «общность в ощущении природы, в волнении, ... в самой походке» [19, с. 223] Достоевского и Лермонтова на примере этого образа.
В частности, приведя «цитату» из «Преступления и наказания»: «Не хочу я уезжать за границу, - не то чтобы что-нибудь, а вот - Неаполитанский залив, косые вечерние лучи заходящего солнца, и как-то грустно станет» Розанов, для которого весьма характерны свобода обращения с чужим текстом и склонность к обобщениям, искажает слова Свидригайлова, ср.: «За границу я прежде ездил, и всегда мне тошно бывало. Не то чтоб, а вот заря занимается (курсив мой. - И. Г.), залив Неаполитанский, море, смотришь, и как-то грустно» [3, т. 5, с. 268]. Общеизвестно, что если слово заря употреблено в русском языке без определения (вечерняя заря), то речь идёт о заре утренней, так что критик, как это часто с ним бывало, подтасовывает факты., критик далее отмечает: «Эти характерные „косые лучи” солнца еще повторяются в „Подростке”, „Бесах” и личной биографии в самых интимных и патетических местах, так что искусившийся в чтении Достоевского, встретив их - уже знает, что сейчас последует что- нибудь важное и, так сказать, автобиографическое у него...» [19, с.223].
Первая попытка специального осмысления образа косых лучей заходящего солнца у Достоевского принадлежит С. Дурылину [4]. Автор обращает внимание не только на роль этого символа в развитии романного действия, но также и на амбивалентность его семантики, ср.: «заходящее солнце - символ неистребимости, нескончаемости бытия: солнце заката, тихое и преклонное, есть вместе и солнце восхода: единое солнце» [4, с. 194]. С опорой на данную работу ведет свои рассуждения по поводу этого символа А.Ф. Лосев в книге «Проблема символа и реалистическое искусство» [11].
В частности, А. Ф. Лосев, вслед за В. В. Розановым и С. Н. Дурылиным, отмечает, что указанный символ появляется в романах Достоевского в переломные моменты развития действия, и рассматривает его в противопоставлении «мрачному и злому виду старого Петербурга» [11, с. 215].
Заметим, что этот символ представлен у Достоевского отнюдь не всегда на фоне Петербурга (Швейцария в «Идиоте»; Ставрогин сон - идеальный мир). Лосев также указывает на амбивалентность этого образа, ср.: «Символическая нагрузка этого образа трудноописуема. С одной стороны, это образ щемящей тоски, наступающего конца и кончины, невозвратной силы и молодости, погибших надежд и бесплодных упреков, всегда таящий, однако, в себе нечто сладостное, красиво-грустное и задумчиво-скорбное» [11, с. 216]. Очевидно, что при констатируемой амбивалентности образа ее суть остается здесь не до конца раскрытой.
В работе Г. Д. Гачева «Космос Достоевского» [6] впервые внимание акцентируется на материальной стороне художественного мира Достоевского, в том числе «минусовой», ср.: «... разве это все без значения, что у него город, сырь, белые ночи, нет животных, есть кухни, углы, перегородки, пауки, вонь, лестницы, чахотка, эпилепсия, нет матерей, есть отцы, нет рожания, нет Кавказа, нет моря, но есть пруды? <.> все это тоже есть голос и смысл.
И эта предметность есть не просто наполнитель структуры, - нет, она идейна, есть тоже полноправный голос в полифонии Целого. Ибо тела, вещи - духовно не бездарны, но сочатся духовными смыслами, суть тело-идеи» [6, с. 379]. Осуществив в своей работе попытку прочитать Достоевского «на древнем натурфилософском языке четырех стихий», исследователь приходит, на наш взгляд, к несколько субъективному выводу: «Нет неба у Достоевского: он отвернут к закоулкам города, взгляд его вниз и вкось. Нет и солнца: ни как света, ни как глаза в небе - лишь «косые лучи заходящего...» [6, с. 381).
Это категорическое «нет» представляется все же некоторым преувеличением, ср., например, воспоминание о ясном солнечном дне в Швейцарии князя Мышкина: «Пред ним было блестящее небо, внизу озеро, кругом горизонт светлый и бесконечный, которому конца-края нет. <...> Что же это за пир, что ж это за всегдашний великий праздник, которому нет конца.
Каждое утро восходит такое же светлое солнце; каждое утро на водопаде радуга; каждый вечер снеговая, самая высокая гора там, вдали, на краю неба, горит пурпуровым пламенем; каждая «маленькая мушка, которая жужжит около него в горячем солнечном луче, во всем этом хоре участница: место знает свое, любит его и счастлива.» [3, т. 6, с. 425426]. Что же касается «косых лучей заходящего. », то упомянув о них, автор не задается целью раскрыть семантику этого образа, сосредоточиваясь преимущественно на вопросе «о воплощении стихий в персонажей» и в Петербург.
В то же время, осмысляя иерархию стихий в поэтическом космосе Тютчева, Г. Д. Гачев убедительно раскрывает диалектику огня-света, ср.: «...огонь есть потемнение белого света», его острастнение, острастка» [6, с. 345]. Именно такое понимание взаимосвязи огня и света может, на наш взгляд, стать основой для адекватного осмысления семантики лучей заходящего солнца у Достоевского.
З. Г. Минц и Ю. М. Лотман, анализируя характер и степень символизации природных стихий у Достоевского, определяют огонь как разрушительную стихию, в которой акцентированы признаки мгновенности и эсхатологизма.
При этом исследователь исключает из числа стихий свет и не рассматривает, в отличие от Г. Д. Гачева, огневую стихию в аспекте двоякости ее проявления: жар-свет. Соответственно, и универсальный для творчества писателя символ лучей заходящего солнца не попадает в поле исследовательского интереса [15].
Напротив, В. Н. Топоров, исследуя «Преступление и наказание» в рамках мифопоэтической традиции, уделяет особое внимание закатному часу [22, с. 200-202]. Исследователь соотносит закат солнца с периодом его ежегодного ухода, когда активизируются силы хаоса, неопределенности и непредсказуемости.
Соответственно, закатный час у Достоевского интерпретируется как роковой час, когда совершаются «решающие действия». И хотя ученый выбирает будто бы аксиологически нейтральное определение для этих действий («решающие»), в качестве примеров он чаще приводит события печальные либо трагические.
Соответственно, и воздействие, которое оказывают закатные лучи на героев, описывается, по большей части, как удручающее, досадное, мучительное. Между тем в произведениях Достоевского случаев восторженного, отрадного, утешительного для души человеческой восприятия закатного часа, пожалуй, больше, чем негативного.
Характерно, что и А. Г. Достоевская, как упоминалось, характеризует «длинные косые лучи заходящего солнца» как «наиболее любимые часы дня» в произведениях писателя.
Вероятно, это указывает на неполную адекватность мифопоэтической парадигмы объекту исследования и на необходимость рассмотрения художественного творчества в координатах того типа мировоззрения, носителем которого был его автор, то есть христианского.
Первая попытка такого осмысления семантики образа закатных лучей принадлежит православному богослову Сергею Фуделю [5]. Эта традиция была продолжена в [8, с. 411; 10; 13; 14; 20], причём особое внимание исследователей привлекал в этом смысле роман «Подросток» [8, с. 411; 13; 20]. Наиболее фундаментальной на сегодняшний день в рамках указанного направления является статья А. А. Медведева [14], в которой предпринята попытка комплексного рассмотрения указанного символа в произведениях разных периодов в контексте православной богослужебной практики, одним из ключевых проявлений которой является песнопение «Свете Тихий». Продолжением и углублением этих изысканий можно считать доклад Т. А. Касаткиной [10], которая, как и А. А. Медведев, соотносит образ закатных лучей у Достоевского с образом Христа, его кеносисом.
Таким образом, можно говорить о существовании в современном достоевсковедении определенной традиции интерпретации указанного символа. Все упомянутые выше исследователи отмечали, что вечерние лучи, как правило, знаменуют решающий перелом во внутреннем развитии персонажа и, соответственно, в развитии сюжетного действия.
Неоднократно обращалось внимание на амбивалентность образа, при этом в одних работах акцент делался на позитивном его восприятии, а в других - на негативном.
На наш взгляд, природа амбивалентности этого символического образа, логика смены эмоциональных состояний, переживаемых персонажем при созерцании заходящего солнца, может быть раскрыта более полно в свете идеи о единстве стихий света и огня и библейской концепции о порождении огня при столкновении Божественного света с грешным миром.
Особое значение в этом смысле приобретает неоднократно обращавшая на себя внимание особенность Достоевского в обрисовке предметов и явлений природного мира - их интериоризация, то есть включенность не в авторскую «объективную» речь, а в речь персонажа, рассказывающего о своем восприятии, в данном случае лучей заходящего солнца, и их воздействии на его душу Одним из первых об этом писал К. Мочульский: «Мир природный и вещный не имеет у Достоевского самостоятельного существования; он до конца очеловечен и одухотворен. Обстановка всегда показана в преломлении сознания, как его функция» [16, с. 363].. В рамках настоящей статьи представлен опыт интерпретации этого символа в свете обозначенных идей.
Так, в «Преступлении и наказании» интересующий нас образ появляется в самом начале, как только Раскольников приходит к старухе «для пробы» убийства. « - Пройдите, батюшка. Небольшая комната, в которую прошел молодой человек, с желтыми обоями, геранями и кисейными занавесками на окнах, была в эту минуту ярко освещена заходящим солнцем» [3, т. 5, с. 9].
С.Н. Фудель отмечает, что в данном контексте «лучи были предостережением, укором, мольбой, чтобы не довершилось безумие» [5, с. 45]. И Раскольников это чувствует. «Сходя по лестнице, он несколько раз даже останавливался, как будто чем-то внезапно пораженный. И наконец, уже на улице, он воскликнул: «„О,
Боже! Как это все отвратительно!.. И неужели такой ужас мог прийти мне в голову?..”. Он не знал, куда деться от тоски своей» [3, т. 5, с. 11]. В другой раз осознание преступности своей идеи, решение отказаться от нее и призыв помощи Божией для воплощения этого решения также переживаются Раскольниковым в закатный час, ср.: «„Господи, - молил он, - покажи мне путь мой, а я отрекаюсь от этой проклятой... мечты моей!” Проходя через мост, он тихо и спокойно смотрел на Неву, на яркий закат яркого, красного солнца... Точно нарыв на сердце его, нарывавший весь месяц, вдруг прорвался. Свобода, свобода! Он свободен теперь от этих чар...» [3, т. 5, с. 60]. С. И. Фудель, комментируя этот фрагмент, отмечает, что лучи закатного солнца были для Раскольникова «видением самой блаженной для человека свободы - свободы от своего зла» [5, с. 45].