Легко заметить, что все описания косых лучей заходящего солнца интериоризированы - в соответствии с общей тенденцией к интерио- ризации предметного мира в произведениях Достоевского.
Это значит, что образ закатных лучей почти никогда не включен в авторскую речь, но подан в восприятии персонажа, выражая его реакцию на Божие присутствие. Эта особенность коррелирует с мотивом молчания Христа, как о нем писал Г. С. Померанц: «Христос у него молчит. Он просто присутствует, и это присутствие как-то сказывается в тех, кто прислушивается к нему, и в тех, кто к нему не прислушивается, - во всех» [18, с. 98]. Так и закатные лучи - они «просто присутствуют», проникают в окно и, в зависимости от внутреннего состояния героя, обжигают или освещают его.
В этом смысле примечательно, что коррелятом образа закатных лучей на персонажном уровне в романе «Преступление и наказание» выступает образ Сони Мармеладовой. Наиболее очевидно это становится в финале, в эпизоде выздоровления Раскольникова (выздоровления, конечно, не только физического), ср.: «Но она часто приходила на госпитальный двор, под окна, особенно под вечер (курсив мой. - И.Г.), а иногда так только, чтобы постоять на дворе минутку и хоть издали посмотреть на окна (курсив мой. -И Г.) палаты» [3, т. 5, с. 517]. Соня, последовавшая за Раскольниковым в Сибирь, ни в чем не убеждает его, не уговаривает, она ждет или «присутствует», по слову Г. С. Померанца.
В указанной сцене Соня появляется - аналогично лучам заходящего солнца - увиденная в окне «прозревшим» наконец после болезни Раскольниковым, ср.: «Однажды, под вечер, уже совсем почти выздоровевший Раскольников заснул; проснувшись, он нечаянно подошел к окну (курсив мой. - И. Г.) и вдруг увидел вдали, у госпитальных ворот, Соню. Она стояла и как бы чего-то ждала (курсив мой. - И. Г.). Что-то как бы пронзило (курсив мой. - И. Г.) в ту минуту его сердце; он вздрогнул и поскорее отошел от окна» [3, т. 5, с. 517]. Воздействие ее образа («пронзило») также аналогично воздействию закатных лучей («Что-то как будто вонзилось в меня, я приподнялся и сел на постель...» [3, т. 9, с. 654]).
Пограничность этой сцены в романе, до которой все было старое и после которой все будет новое, обозначена трижды: во-первых, через мотив болезни/выздоровления; во-вторых, через мотив сна / пробуждения; в-третьих, через мотив Страстей Господних и Его Воскресения («Он пролежал в больнице весь конец поста и Святую» [3, т. 5, с. 516]).
Примечательно также, что символом грядущей новой жизни в следующей, последней, сцене выступает утренняя заря, ср.: «Они оба были бледны и худы; но в этих больных и бледных лицах уже сияла заря обновленного будущего, полного воскресения в новую жизнь» [3, т. 5, с. 518], да и время этой сцены - раннее утро, ср.: «День опять был ясный и теплый. Ранним утром, часов в шесть, он отправился на работу, на берег реки.» [3, т. 5, с. 518].
Образ утренней зари лишен амбивалентности, присущей закатным лучам. Так, Воскресение Христово в Евангельском тексте соотнесено с восходящим солнцем, ср: «И минувшей субботе, Мариа Магдалина и Мариа Иаковля и Саломиа купиша ароматы, да пришедшя помажут Иисуса. И зело заутра во едину от суббот приидоша на гроб, возсиявшу солнцу. » (Евангелие от Марка 16, 1-2; курсив мой. - И. Г.).
Соотнесенность образа Сони с косыми лучами заходящего солнца подтверждает мысль Т. А. Касаткиной о том, что этот персонаж сопоставлен не только с образом Пресвятой Богородицы, но и с Иисусом Христом.
Доказывая эту мысль, исследовательница как раз обратила внимание на молчаливое «Сонино стояние» (здесь, конечно, актуализируется и еще одна важная параллель) в «Преступлении наказании» и другой Сони - в «Подростке». «В этом стоянии-ожидании проходит жизнь Софьи в «Подростке» - вечно находящейся на страже у дверей души Версилова и так до конца романа и не дождавшейся, чтобы они отворились. Не «Деву Софию» должны увидеть и опознать здесь читатели Достоевского, но Самого Господа, который говорит в Откровении: «Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему, и буду вечерять с ним, и он со Мною» (Откровение Иоанна Богослова 3, 20)» [8, с. 353].
Таким образом, сакральная семантика закатной символики у Достоевского может быть эксплицирована в рамках библейского понимания огня-света как единой субстанции, по-разному действующей на людские души, в зависимости от их близости к Богу. Закатные лучи, как правило, интериоризированы в пределах художественного пространства романа, то есть включены в кругозор персонажа и являются маркером степени его душевной нечистоты. Т. А. Касаткина в своем докладе обращала внимание на то, что именно косой луч заходящего солнца, проявляющий в человеке его суть, рисует его максимально длинную тень [10].
По мнению исследовательницы, это значит, что он высвечивает максимальные возможности человека, «его самый большой размер», ибо косые лучи - это момент запечатления, напечатления в герое образа Христова. Представляется, что «максимально длинная тень» в данном случае должна быть интерпретирована несколько иначе: в тот, момент, когда Христос касается души человеческой, ей наиболее полно открывается собственное недостоинство, которое она стремится «отбросить» (на это, как всегда безошибочно, указывает и практика речевого употребления, ср.: отбрасывать тень). Символом всего греховного, темного, которое, будучи выставлено на свет Божий, осознается в полной мере, и является максимально длинная тень в данном случае.
Такая интерпретация, не противоречит и архетипическому значению символа тени как негативного начала, как второго, темного «я» в душе человека (ср. «Тень» Г. Х. Андерсена, одноимённую пьесу Е. Л. Шварца и проч.). Несомненно, глубина осознания «своего темного», символизируемая максимально длинной тенью, может стать поводом для покаяния (но не всегда, как показал случай Ставрогина) и открывает возможности человеку вырасти в свой полный рост («самый большой размер», по слову Т. А. Касаткиной), но для его достижения необходимо время и благое произволение.
Исследователи также отмечают связь образа косых лучей заходящего солнца у Достоевского с мотивом детства. Т. А. Касаткина определяет характер этой связи следующим образом: «Печать, которую кладет Христос на человека косыми лучами, возможна только в состоянии детскости, начала...» [10]. солнце свет греховность бесы достоевский
Идея единства стихий огня-света, как представляется, дает возможность уточнить характер этой связи: восприятие Божественного света как Света, отрадного и утешающего, а не как обжигающего пламени, возможно только в состоянии чистоты, или «детскости».
Описанные признаки: семантическая значимость, выделенность, повторяемость (+ очевидная, и потому специально не оговариваемая здесь, предикативность), - дают основания для определения указанного символа как устойчивого мотива в произведениях Достоевского.
В свете теории Б. М. Томашевского, противопоставлявшего мотивы статические, не влияющие на ход событий, и динамические, «изменяющие ситуацию» [21, с. 185], мотив заката следует отнести к числу ключевых динамически мотивов. Так определяемый статус указанного мотива в прозе Достоевского, наряду с целым рядом иных характеристик, принципиально отличает прозу Ф. М. Достоевского от последующей прозы русских символистов. Сопоставление прозаического наследия символистов и романов Достоевского в аспекте определения роли в них тех или иных сквозных мотивов может стать, на наш взгляд, одной из интересных перспектив данного исследования.
Литература
1. Примечания А Г. Достоевской к сочинениям Ф. М. Достоевского. Гроссман Л. П. Семинарий по Достоевскому. Материалы, библиография и комментарии. - Москва ; Петроград, 1923. 119 с.
2. Белый А Трагедия творчества. Достоевский и Толстой. - Москва : Мусагет, 1911.46 с.
3. Достоевский Ф. М. Собр. соч. : в 15 т. Ленинград : Наука, 1986-1996.
4. Дурылин С. Об одном символе у Достоевского.Достоевский. Москва : ГАХН,1928. С.163-198.
5. Фудель С. И. Собр. соч. : в 3 т. Москва : Русский путь, 2005. Т. 3 : Наследство Достоевского. Славянофильство и Церковь. Оптинское изд. аскетич. лит-ры и семейство Киреевских. Начало познания Церкви. С. 5-176.
6. Гачев Г. Д. Космос Достоевского. Национальные образымира. Москва : Сов. писатель, 1988. С. 379-396.
7. Иванов Вяч. Достоевский и роман-трагедия. Родное и вселенское. Москва : Республика, 1994. С. 282-311.
8. Касаткина Т. А. О творящей природе слова. Онталогичность слова в творчестве Ф.М. Достоевского как основа «реализма в высшем смысле». Москва : ИМЛИ РАН, 2004. 480 с.
9. Касаткина Т. А. Священное в повседневном: двусоставный образ в произведениях Ф. М. Достоевского. Москва : ИМЛИ РАН, 2015. 528 с.
10. Касаткина Т. А. «Косые лучи заходящего солнца» : доклад на XXXII Междунар. Старорусских чтениях «Достоевский и современность» 22.05.2017 г. Аудиозапись. URL: httos://www.voufabe.com/wtdi?v=WKnrv Y85kJE (дата обращения: 11.11.2017).
11. Лосев А Ф. Проблема символа и реалистическое искусство. - Москва : Искусство, 1995. 368 с.
12. Лотман Ю. М. О мифологическом коде сюжетных текстов. Сб статей по вторичным моделирующим системам. Тарту, 1973. С. 86-90.
13. Лунде И. «От идеи к идеалу - об одном символе в романе Достоевского „Подросток”». Евангельский текст в русской литературе ХУШ-ХХ вв. Петрозаводск; 1998. Вып. 2. С. 416-423.
14. Медведев А А Символика косых лучей в творчестве Ф. М. Достоевского и православная литургическая и богословская традиция. Контекст-2008 : Историко-лит. и теор. Исслед.я. Москва : ИМЛИ РАН, 2009. С. 18-46.
15. Минц З.Г., Лотман Ю.М. Историко-литературные заметки: 2. Образы природных стихий в рус. Лит. (Пушкин - Достоевский - Блок). Типология лит. Взаимод.: Труды по рус. и славянской филологии. Литературовед. Уч. зап Тартуского гос. ун-та. Тарту, 1983. Вып. 620. С. 35-41.
16. Мочульский К. В. Гоголь. Соловьев. Достоевский. Москва : Республика, 1995. 606 с.
17. Охоцимский А.Д. Огонь в Библии. Огонь и сеет в сакральном простр-ве: матер. междунар. симпозиума. Москва :Индрик, 2011. С.168-190.
18. Померанц Г. С. Открытость бездне. Встречи с Достоевским. Москва : Сов. писатель, 1990. 384 с.
19. Розанов В. В. Вечно печальная дуэль.Мысли о литературе. Москва : Современник, 1989. С. 217-231.
20. Тарасова Н. А. Образ заходящего солнца в романе «Подросток»: Достоевский и Диккенс. Рус. лит. 2012. № 1. С. 124-132.
21. Томашевский Б. В. Теория литературы. Поэтика. Москва : Аспект-Пресс, 1996. 333 с.
22. Топоров В.Н О структуре романа Достоевского в связи с архаичными схемами мифолог. мышления («Преступление и наказание»). Миф. Ритуал. Символ. Образ. Исследования в области мифопоэтического. Избранное. Москва: Издат. группа «Прогресс>>-«Культура», 1995. С. 193-258.
References
1. (1923), “The Notes of A.G. Dostoevskaya on Hie works of F.M. Dostoyevsky' [“Primechanija AG. Dostoevskoj k sochinenijam F.M. Dostoevskogo”], Grossman, L.P., Seminary po Dostoevskomu. Materialy, bibliografja i kommentarii, Moscow-Petrograd, 119 p. (in Russian).
2. Belyj, A. (1911), The tragedy of creativity. Dostoevsky and Tolstoy [Tragedija tvorchestva. Dostoevskij i Tolstoj], Musaget, Moscow, 46 p. (in Russian).
3. Dostoevsky, F. (1986-1996), Collected Works. op. in 15 vols. [Sobr. soch v 15 Ј], Nauka, Leningrad. (in Russian).
4. Durylin, S. (1928), “On a symbol in Dostoevsky', Dostoevsky [“Ob odnom simvole u Dostoevskogo”, Dostoevskij], GAKHN, Moscow, pp.163-198. (in Russian).
5. Fudel, S. (2005), Collected works in 3 vol. T. 3: Dostoevsky's inheritance. Slavophilism and the Church. Optina edition of ascetic literature and the Kireevskys family. The beginning of the knowledge of the Church [Sobranie sochinenij: v 3 t. T. 3: Nasledstvo Dostoevskogo. Slavjanofilstvo i Cerkov. Optinskoe izdanie asketi- cheskoj literatury i semejstvo Kireevskih. Nachalo poznanija Cerkvi], Russkij put, Moscow, pp. 5-176. (in Russian).
6. Gachev, G. (1988), “Cosmos of Dostoevsky', National images of the world [“Kosmos Dostoevskogo”, Nacionalnye obrazy mira], Sovetskijpisatel, Moscow, pp. 379-396. (in Russian).
7. Ivanov, Vjach. (1994), “Dostoevsky and the novel-tragedy', Native and universal [“Dostoevskij i roman- tragedija”, Rodnoe i vselenskoe], Respublika, Moscow, pp.282-311. (in Russian).
8. Kasatkina, T. (2004), About the creative nature ofthe word. Ontologichnost words in the works ofF. M. Dostoevsky as the basis of "realism in the highest sense" [O tvorjashhej prirode slova Ontologichnost' slova v tvorchestve F.M. Dostoevskogo kak osnova "realizma v vysshem smysle"], IMLI RAN, Moscow, 480 p. (in Russian).
9. Kasatkina, T. (2015), Sacred in everyday: a two-part image in the works of FM. Dostoevsky [Syjashhennoe v povsednevnom: dжsostaщj obraz v proizyedenijah FM. Dostoevskogo], IMLI RAN, Moscow,528 p. (in Russian).
10. Kasatkina, T. (2017), “`The oblique rays ofthe setting sun': report at the XXXII Intern. Old Russian readings `Dostoevsky and Modernity' 05.22.2017 Audio recording” [“Kosye luchi zahodjashhego solnca': doklad na XXXII Mezhdunarodnykh Starorusskikh chtenijakh `Dostoevskij i sovremennost', 22.05.2017'], available at: https://www.voutube.com/watch?v=WKprvY85kJE (in Russian).
11. Losev, A. (1995), Problema simvola i realisticheskoe iskusstvo [The problem of the symbol and realistic art], Iskusstvo, Moscow,1995. 368 p. (in Russian).
12. Lotman, Ju. (1973), “On the mythological code of the plot texts”, Collection of articles on secondary modeling systems [“O mifologicheskom kode sjuzhetnyh tekstov”, Sbornik statej po vtorichnym modeliruju- shhim sistemam. ], Tartu, pp. 86-90. (in Russian).
13. Lunde, I., (1998), “From idea to ideal - about one symbol in Dostoevskys novel" Teenager "”[`Ot idei k idealu - ob odnom simvole v romane Dostoevskogo “Podrostok”], Eyangelskij tekst v russkoj literature XVIII-XX vv., Issue. 2, Petrozavodsk, pp. 416-423. (in Russian).
14. Medvedev, A. (2009), “Symbolism of oblique rays in Hie works of F.M. Dostoevsky and the Orlhodox lilurgical and Ideological tradition”, Context-2008: Historical and Literary and Theoretical Studies [“Simvolika kosyh luchej v tvorchestve F.M. Dostoevskogo i pravoslavnaja liturgicheskaja i bogoslovskaja tradicija”, Kontekst-2008: Istoriko-literaturnye i teoreticheskie issledovanija], IMLI RAN, Moscow, pp. 18-46. (in Russian).
15. Minc, Z. and Lotman, Ju. (1983), “Historical and literary notes: 2. Images of natural elements in Russian literature (Pushkin-Dostoevsky-Blok)” [“Istoriko-literaturnye zametki : 2. Obrazy prirodnyh sthij v russkoj literature (Pushkin - Dostoevskij - Blok)”], Tipologija literaturnyh vzaimodejstvj: Trudy po russkoj i slayjanskoj filologii. Titeraturovedenie. Uchen. zap. Tartuskogo gos. un-ta, Tartu, Issue 620, pp. 35-41. (in Russian).
16. Mochulskij, K (1995), Gogol. Solovyev. Dostoevsky [Gogol. Solovyev. Dostoevskij], Respublika, Moscow, 606 p. (in Russian).
17. Okhocimskij, A. (2011), “Fire in the Bible”, Fire and light in the sacred space: materials of the international. of the symposium [“Ogon v Biblii”, Ogon i svet v sakralnom prostranstve. Materialy mezhdunarodnogo simpoziuma], Moscow, pp.168-190. (in Russian).