дифференцированности верха и низа социальной лестницы бывает огромна. Этими чертами феодализм, видимо, отличается от рабовладельческого общества с его резким распадением общества по крайней мере на два полюса: свободных и рабов, или граждан и неграждан. В рабовладельческом обществе (если взять классический образец Афин) все люди равны, но рабы — не люди. В феодальном же обществе все люди — люди, но все они не равны.
Феодальная «общность», конечно, обычно вполне исторична, а не непосредственно унаследована от первобытности; искусственная, а не естественная; социальная, а не племенная. Хотя вновь возникшая феодальная «общность» через несколько поколений приобретает облик извечности и естественности, она все же обычно отличима от племенной, в частности способна к перестройкам в зависимости от конкретно-исторических событий.
«Общность» феодальная может быть также расшифрована как н е р а с-члененность социальных функций. Землевладелец — он же и управитель, он же и судья. Крестьянин — он же и работник в чужом хозяйстве, он же и ополченец и т.д. Господствующий класс непосредственно в лице своих представителей составляет государство, армию и судебную систему27. Лишь с генезисом капитализма, «благодаря высвобождению частной собственности из общности (Gemeinwesen),
государство приобрело самостоятельное существование наряду с гражданским обществом и вне его»28.
Основой феодализма служит собственность на землю. Этот тезис принадлежит К.Марксу29, однако с тех пор, как уже говорилось, он был предельно извращен. Понимание этого тезиса представляет трудность в связи с тем, что Маркс употреблял слово «собственность» в нескольких смыслах: 1)
производственные отношения в целом; 2) право собственности, в юридическом смысле; 3) имущество, материальные объекты; 4) синоним феодального господствующего класса (как «капитал» он употреблял иногда в качестве синонима класса капиталистов, а «труд» — в качестве синонима рабочего класса). Эта многозначность уже хорошо исследована в марксоведческой литературе, поэтому здесь аргументацию мы можем опустить. Важно лишь не смешивать эти разные значения, в частности не подставлять юридическое понимание собственности в формулировки, где она имеет экономическое значение. Между тем такая подстановка постоянно происходит, например в формулировках типа «собственность — основа производственных отношений». Здесь собственность отделяется от производственных отношений в качестве «основы» последних. Но отдельная категория собственности существует лишь в праве, а не в
экономике. Маркс предостерегал, что попытка
Там же, т.З, с.65. 26 Там же, т.42, с.81. ?7 Там же, т.23, с.344. 2° Там же, т.З, с.62. 29 Там же, т.б, с.258; т.47, ч.1, с.199. 609
определить собственность как «независимое отношение» ведет к «метафизической и юридической иллюзии»30.
Юридический подход к собственности проявляется тогда, когда хотят отделить «феодальную земельную собственность» от «феодальной собственности на работника производства» и от «собственности работников на средства производства» помимо земли. Маркс прекрасно знал о роли феодальной личной зависимости, более того, как мы видели, иногда даже ставил (неправомерно) знак равенства между «крепостничеством» и «феодализмом». Он также неоднократно подчеркивал права эксплуатируемого класса не только на хозяйство, но и на землю. Однако он ни разу не «дополнил» феодальную собственность на землю собственностью на личность производителя и правами этой личности. Для него понятие «феодальная земельная собственность» обнимало все отношения феодала и крестьянина, включая все виды личной зависимости, а также «свобод», имевшихся у производителей. Для него эти составные части настолько сливались, что он не видел противоречия между формулировками о земельной собственности как основе феодализма, с одной стороны, и о том, что феодализм и рабовладение «покоятся на... непосредственных отношениях господства и подчинения»31. Распоряжение землей феодалом и личная зависимость крестьянина составляли, с его точки зрения, нерасторжимый комплекс. Напротив, юридически мыслящему уму выражение «собственность на землю» говорит только о земле.
Юридический подход к проблеме собственности, незримо преобладающий в исторических исследованиях, не столь уж вреден, когда изучаются общества, в которых право более или менее адекватно отражает экономические отношения. Однако в других случаях, когда юридические нормы расходятся с экономическими отношениями, юридический подход может приводить к ошибкам. Это относится ко многим раннефеодальным обществам Европы и к древнему и средневековому Востоку, когда эксплуатация мелких собственников осуществлялась в форме
даней или налогов. Юридический собственник средств производства не играл роли собственника в экономических отношениях. Выводы, основанные на анализе права в таких обществах, окажутся неправильными.
Собственность в экономическом понимании — это производственное отношение, т.е. «отношение индивидов друг к другу соответственно их отношению к материалу, орудиям и продуктам труда»32. «Феодальная земельная собственность» — это не собственность феодалов. Это совокупность отношений по поводу земли и продукта земледелия между двумя основными классами. Однако организация общества в целом накладывает часто отпечаток и на юридическое оформление собственности. Так, даже развитое (в рамках феодализма) право частной собственности представляется с точки зрения отношений товарного хозяйства «неразвитой, половинчатой частной собственностью»33. Оно ограничено сверху — регулированием или просто властью господствующего класса в целом (государства) и обязанностью по отношению к нему34. Оно ограничено также и снизу — со стороны вассалов и крестьян, которые имели обычно-
30Там же, т.4, с. 168, 318; т.16, с.26; т.27, ч.406; т.42, с.106.
31Там же, т.23, с.89, 157.
32Там же, т.З, с.20.
33Там же, т.42, с.106.
34Там же, с.62; т.23, с.734.
610
правовые гарантии существования35. С другой стороны, вопреки всем этим ограничениям, права феодала на землю были гораздо шире, чем права иного, «полного» и «абсолютного», но нефеодального земельного собственника. Он был не только агентом производства и получателем прибавочного продукта, но и государем, господином. Важнейшим показателем феодального характера земельных отношений является наличие у собственника известной власти над жителями его имения или феода36.
Та же двуединая разница характеризует юридическое положение крестьян как агентов производственных отношений, если их сравнивать с капиталистическими наемными рабочими. Рабочий свободен в двух смыслах — от личной зависимости и от владения средствами производства. Феодальный крестьянин в тех же двух смыслах зависим. С одной стороны, «в условиях крепостной зависимости работник является моментом самой земельной собственности, наравне с рабочим скотом является придатком к земле»37. С другой стороны, для феодализма необходимо, чтобы работник владел своими условиями производства (в качестве ли собственника, арендатора или наследственного владельца надела и т.д.)38.
Таким образом, выражение «феодальная собственность на землю» требует для своего адекватного понимания определенных усилий, отказа от стереотипного понимания слов. Под собственностью на землю имеется в виду здесь также власть (именно типа государственной) над населением и распоряжение (в той или иной степени) работником на земле. А под землей в данном случае нередко не имеется в виду земля как объект хозяйства. Право же включает в себя непременно иобязанности.
Подчеркивание комплексности объекта и содержания феодального права собственности имеет в виду критику прежде всего широко распространенного бесхитростного буквального понимания собственности на землю как отношения по поводу конкретного участка. Спор о том, что является основой феодализма — собственность на землю или внеэкономическое принуждение, однажды уже, как упоминалось, «окончательно» решенный И.В.Сталиным, но потом разгоревшийся с новой силой, был бы беспредметен, если бы сторонники «собственности на землю» понимали под ней рентные отношения. Однако практически в ходе спора под «собственностью на землю» стали понимать право распоряжения материальным объектом. При таком понимании от феодализма как специфической формации ничего не оставалось, большинство феодальных стран становились «недоразвитыми» в феодальном отношении и сторонники «личностных отношений» оказывались, несмотря на неточность применявшейся ими терминологии, более близкими как к исторической реальности, так и к теории формаций.
Экономическим содержанием собственности является рента. Если мы понимаем феодальную собственность как экономические отношения двух классов, значит, она синонимична рентным отношениям39. Всякое иное понимание собственности приводит к юридической ее трактовке.
35Там же, т.П, с.140; т.9, с.222; т.46, ч.1, с.490—493; т.49, с.105.
36Там же, т.23, с.344; т.42, с.81.
37Там же, т.46, ч.1, с.454.
38Там же, т.26, ч.З, с.438.
39 Там же, т.4, с.170; т.26, ч.2, с.170, 327; т.26, ч.З, с.415. 611
Марксистская формулировка о господстве при феодализме земельной собственности (в отличие от похожей формулировки, встречавшейся и ранее) возникла именно из осмысления того факта, что в распределении господствует земельная рента. Таким образом, базис феодализма определяется через анализ размеров, формы, способа производства и способа взимания земельной ренты.
По величине феодальная земельная рента определяется как доля, охватывающая весь прибавочный продукт40. Однако ряд объективных факторов ограничивает ее размер более узкими пределами. Например, таким ограничителем является специфическая для феодализма цель производства. Постоянная цель деятельности человека — повышение своего социального статуса — при феодализме не достигается автоматически с помощью накопления материальных средств. «Могущество феодальных господ, как и всяких вообще суверенов, определялось не размерами их ренты, а числом их подданных, а это последнее зависит от числа крестьян, ведущих самостоятельное хозяйство»41. Эта широко известная цитата должна быть по достоинству оценена. Из нее вытекает, что К.Маркс резко возразил бы против тезиса об извлечении феодальной ренты как «основном законе» феодальной формации и цели феодального производства. Привлечение крестьян на свои земли, а не стремление выжать из каждого из них как можно больше доминирует в намерениях феодала, как они формируются соответствующим социальным строем.
Кроме того, цель производства формируется господством натурального хозяйства. Отсюда вытекает акцент на производство не меновых, а потребительных стоимостей42, «обеспечение существования отдельного собственника и его семьи, а также и всей общины»43, отсутствие «безграничной потребности в прибавочном продукте»44.
Еще один фактор, также сдерживавший рост ренты, — это стремление господствующего класса представить данные эксплуататорские отношения как существующие «от века», непреходящие, необходимость опоры на традицию45. Материальный выигрыш, полученный от повышения, скажем, ставок ренты, в долгосрочном плане не компенсирует социальных потерь — разрушения представления о неизменности и священности социальных отношений и всего сущего. «Феодальный землевладелец не стремится извлекать из своего земельного владения максимально возможную выгоду», и именно эта патриархальность отношений окружает «хозяина земли некоторым романтическим ореолом»46.
Если при капитализме воспроизводство рабочих необходимо вообще, как класса, безотносительно к судьбе конкретных его представителей, то воспроизводство крепостных крестьян интересует каждого феодала конкретно — ему нужно, чтобы конкретные лица, являющиеся его подданными, были воспроизведены в их взрослых детях.
Представления о безудержности феодальной эксплуатации «без чувства, без закона» настолько распространены в советской историографии, настолько часто повторяется, что крестьяне отдавали «не только
40Там же, т.25, ч.2, с. 264, 346, 356, 357, 362; т.26, ч.З, с.415.
41Там же, т.23, с.729.
42Там же, т.46, ч.1, с.472.
43Там же, с.462.
44Там же, т.23, с.247.
45Там же, т.25, ч.2, с.356.
46Там же, т.42, с.81—82.
612
необходимый, но и часть прибавочного продукта», что приходится еще раз оговориться: речь сейчас идет о политэкономической категории ренты. Практические повинности и платежи, оброки, барщины и т.п. могут отклоняться от политэкономически законных размеров в обе стороны. Эти отклонения могут быть общими для страны — в одни периоды положение крестьянства в целом ухудшается, в другие — улучшается. Кроме того, бесконечны градации различных феодальных плат и при синхронном срезе.
Вторая черта, характеризующая феодальную земельную ренту, помимо ее размера, — это специфика принуждения к прибавочному труду. При капитализме принуждение к прибавочному труду в основном экономическое, при докапиталистических антагонистических формациях в основном внеэкономическое. Не следует только расшифровывать последнее как «насилие». Как правило, внеэкономическое принуждение, как и экономическое, было косвенным — нравственноморальным, религиозным, правовым и т.п. Разумеется, в конечном счете решала военная сила или возможность физического принуждения, однако применение этой силы не в одинаковой мере
характерно для всех феодальных обществ и может служить одним из критериев их типологизации. Наконец — о наиболее типичной для феодализма форме ренты из числа трех докапиталистических: отработочной, продуктовой и денежной. Прежде всего следует поставить особняком денежную ренту. Она, по мысли К.Маркса, знаменует переход уже к совершенно иной экономике. Не всякий перевод платежей в денежную форму есть появление «денежной ренты» в этом смысле. Только если «характер всего способа производства более или менее меняется», в состав издержек производства «входят в большей или меньшей мере денежные затраты», появляются развитая торговля, городская промышленность, товарное производство, денежное обращение, начинает действовать закон стоимости — появляется рыночная цена товаров, примерно соответствующая их стоимости, — лишь при этих условиях ренту можно считать «денежной». Иными словами, это не просто «последняя форма», но вместе с тем «форма разложения» докапиталистической ренты47. Эти разъяснения нужны для понимания рентных отношений на Востоке, где сравнительно рано многие платежи, прежде всего налоговые, были переведены в денежную форму, однако хозяйство оставалось в основе натуральным: на рынок выбрасывалось ровно столько продуктов, сколько было нужно, чтобы получить монеты для их взноса в казну, денежные затраты, как правило, не входили в издержки производства. Это, согласно Марксу, не денежная рента.
Из двух оставшихся формационно ярче и типичнее продуктовая рента. Именно она предполагает наибольшее число «крестьян, ведущих самостоятельные хозяйства». Отработочная же рента появляется в двух случаях, прямо противоположных по их месту в истории феодализма. Либо хозяйственные связи настолько неразвиты, что нет еще не только рынка товаров, но и кругооборота продуктов, служб и обязанностей и феодалу приходится самостоятельно обеспечивать себя продуктами потребления, — это ситуация, когда еще нет «нормального феодального» рынка или продуктообмена. Либо феодал стремится к интенсификации производства, к экономической выгоде за счет политического веса — ситуация тоже специфическая, появляющаяся при возникновении где-то рядом «первичного» капитализма. Довольно популярный в свое время тезис
47 Там же, т.25, ч.2, с.361-362. 613
о том, что восточный феодализм отличался от западного тем, что на Востоке не было барского хозяйства и крепостного права, основан на недоразумении. Барское хозяйство ни в теории, ни в практике Западной Европы в средние века не играет роли существенного экономического института, не относится к числу «классически феодальных» феноменов.
Выше изложены черты той модели феодализма, которую имел в виду К.Маркс, выдвигая формационную теорию. Эта модель изложена целиком по тем замечаниям, которые делал К.Маркс по поводу феодализма, когда противопоставлял его капитализму (иногда вместе с рабовладением и первобытностью, иногда в отличие также и от них). Сделаны лишь два добавления, которые как будто бы логически вытекают из всего им сказанного, однако не были в то время сформулированы, — о значении отношений дарения как элементарной клеточки, из которой развиваются феодальные отношения, и о специфике феодальной «общности» как непрерывности социальной ткани. Оба эти добавления, как бы они ни были важны с точки зрения теории феодализма, не меняют того факта, что Марксова модель феодального общества существенно отличается от западноевропейской реальности, даже от той, которая была известна в его время, не говоря уже о том, что стало известно позднее. Совершенно очевидно, что Маркс не относит к феодально-системным элементам частносеньориальную эксплуатацию, иерархическую структуру землевладения, господство военного сословия, цеховую организацию ремесла и город-коммуну, т.е. многие из тех сторон облика западноевропейского средневекового общества, без которых оно немыслимо и о важности которых для данного общества К.Маркс не мог не знать. Следовательно, он опустил их намеренно, так как они, будучи системными для данного общества, не были системными, по его мнению, для «эталонного феодализма».
В характеристиках, данных К.Марксом, отражено то в средневековой Европе, что принципиально противостояло появившемуся там капитализму: натуральность производства и всех других социальных отношений; господство конкретнрго труда; потребление, поддержание существования как цель производства; установление «всеобщей связанности» через систему взаимных дарений и служб; «общность» в смысле непрерывности социальной ткани общества; «общность» также в смысле нерасчлененности управленческих, военных и эксплуататорских функций; господство отношений земельной собственности, т.е. рентных отношений, характеризуемых господством—
подчинением, патриархальностью, «личностным» оформлением, стабильностью, «взаимностью» прав. Нам представляется, что этот эталон можно взять за основу для дальнейших рассуждений о «формационных регионах», для выделения особого западного и особого восточного феодализма, а внутри их — довольно большого количества локальных форм. Мы считаем так не потому, что эта модель принадлежит Марксу и уже потому заведомо правильная, а потому, что она, по существу, всеобща, не европоцентрична и в этом качестве годится для дальнейшего анализа в глобальных масштабах.
Напротив, отнесение К.Марксом азиатских обществ к первому, первобытному этапу развития человечества не может быть принято и должно быть отвергнуто. Причем не только потому, что эта мысль приходит в явное противоречие с ролью азиатских цивилизаций в мировой истории, но еще и потому, что сам К.Маркс не дал такой модели «азиатского общества», которая бы принципиально отличалась от его же феодальной модели.
614
Конечно, К.Маркс указывает, что Восток отличался господством государственной собственности на землю и рентой-налогом. Тезис о государственной собственности на землю будет рассмотрен по существу ниже. Сейчас следует обратить внимание на другую сторону дела. Как показано ранее, собственность на землю как базисная категория, по Марксу, есть рентное отношение. Следовательно, указания на принадлежность земли индивиду, общине или государству недостаточно для определения способа производства. Требуется еще установить тип использования этой земли, характер ведущегося на ней хозяйства. Но именно при рассмотрении докапиталистической ренты, упоминая несколько раз Восток или Азию, Маркс не дает никакого ключа к пониманию разницы рентных отношений при феодализме и при «азиатском способе производства». Отработочная и продуктовая формы докапиталистической ренты рассматриваются им как институты, одинаково встречающиеся и на Западе, и на Востоке48. До денежной же ренты Восток, по Марксу, не дошел. Не только форма, но и содержание докапиталистической ренты на Западе и Востоке были одинаковыми: она выступала как «всеобщая форма прибавочного труда» и предполагала «личную зависимость»49.
Считая «городской труд средневековья» в Европе «шагом вперед» к капиталистическим отношениям, Маркс противопоставлял ему «азиатскую форму труда и западную форму деревенского труда»50, которые тем самым попадали в единый этап развития труда.
Наконец, саму организацию общества в виде «общности» (Gemeinwesen) он относит и к Западу, и к Востоку. Именно в значении «общности» как нерасчлененности управленческих, военных и эксплуататорских функций К.Маркс применяет этот термин к Востоку, когда говорит, что там собственником было лицо, «являющееся представителем общины» (Gemeinwesen)51. Следовательно, и по этому важнейшему параметру Восток, в формулировках самого К.Маркса, скорее похож на Запад, чем отличен от него. Таким образом, взгляды К.Маркса на Восток противоречивы и мы не можем основываться на них, анализируя средневековые общества Азии.
Итак, возьмем за основу дальнейших рассуждений модель феодализма, выделенную К.Марксом на западноевропейском материале. Такого «эталонного феодализма», как и положено идеальной модели, нигде и никогда не существовало. Европа в любой из периодов средних веков отличалась от этой модели большим развитием частной собственности и рыночных отношений, большей ролью частновладельческой эксплуатации. Что и определило, по всей вероятности, ее более быстрое развитие, успешное преодоление ею феодальной системы и генезис в Западной Европе первичного капитализма.
Отличался от модели и феодализм в странах Востока, но отличия эти не столь значительны, чтобы поставить под сомнение общее соответствие модели.
Субстратом однотипности всех средневековых обществ служит крестьянское хозяйство, на котором строится вся социальная и экономическая структура. Роль сельской общины на Востоке, возможно, была большей, чем на средневековом Западе, однако роль эта проявлялась в социальной структуре, в системе управления, но не в организации
Там же, с. 183-184, 354, 358, 389—390.
49Там же, с.354; т.26, ч.З, с.451.
50Там же, т.26, ч.З, с.451.
51Там же, т.25, ч.2, с.183—184.
хозяйства. Рассуждения на тему о том, что в Европе субъектом экономических отношений был индивидуальный крестьянин и его хозяйство, а на Востоке — община и общинное хозяйство, не основаны на реальном историческом материале и сохраняются лишь по инерции, подобно другим