меньшую роль они играли в Аравии, в странах Юго-Восточной Азии.
В целом именно преобладание элементов разлагавшихся патриархальных структур в генезисе феодализма придавало этому процессу затяжные формы.
Характерной особенностью общественного строя Востока (хотя и в разной степени для различных стран и народов) была устойчивость общины, преобладающим типом которой во многих странах Востока уже в эпоху древности была сельская община с характерной для нее индивидуальной собственностью (владением) малой семьи на пахотный участок и коллективной — на пустоши и выгоны.
Устойчивость общины была в определенной мере связана с естественными условиямси земледелия: трудоемкость возделываемых культур, зависимость от искусственного орошения, необходимость строительства защитных от наводнений дамб, строительство, ремонт, эксплуатация каналов и других средств ирригации, равно как расчистка джунглей и пр.,
630
ограничивали индивидуализацию труда, требовали кооперации усилий земледельцев, опосредовали господство коллективных форм их социальной организации и бытия. Важным фактором устойчивости и «питания» общинных структур была сохранявшаяся на протяжении всего средневековья первобытнообщинная периферия феодальных обществ — внутренняя, представленная оседлыми автохтонными племенами, и внешняя, или кочевая. Длительный, затянувшийся на столетия процесс разложения первобытных общин приводил к
появлению новых, переходных к соседской болынесемейных общин и патронимических структур. Устойчивость общинных структур и институционализация общинных норм сдерживали процесс имущественной и социальной дифференциации крестьянства, препятствовали высвобождению индивидуальных прав из оков общинности (коллективизма), в конечном счете придавали известную застойность восточному феодализму. В XVI-XVIII вв. во многих странах Востока могут быть обнаружены лишь элементы разложения общинного землевладения (потеря небольшой частью общинников владельческих прав на землю, переход их земель в руки сельских богатеев, торговцев, ростовщиков и пр.). Ранее всего этот процесс обнаружил себя, видимо, в Японии, где еще в XII-XVI вв. произошел распад надельных общин на государственных землях. Что касается общин, создававшихся на частновладельческих землях, то они пользовались большим самоуправлением, а обложение крестьян было менее тяжелым. Это обстоятельство сыграло, видимо, немаловажную роль в становлении в Японии частной крестьянской собственности, важной предпосылки и показателя кризиса феодальной аграрной системы.
Естественно, что при всех различиях в степени прочности пережитков патриархальных отношений и развития индивидуальных прав последние до конца средневековья в основном оставались в той или иной мере ограниченными коллективными правами общины: в частности, нередко требовалась санкция коллектива на отчуждение путем продажи индивидуального крестьянского владения, за членами общины сохранялось преимущественное право его покупки; сами права индивидуума на землю воспринимались как права члена коллектива.
Автономизм самоуправляющихся соседских общин превращал их в своеобразный инструмент социального сопротивления крестьян феодализирующимся элементам, отдельным, мелким и средним, феодалам. В этих условиях изъятие прибавочного продукта земледельческого хозяйства могло быть обеспечено наиболее эффективно благодаря сильной централизованной государственной военно-административной власти. Государство, в свою очередь, используя общину как фискальную единицу, было немало заинтересовано в сохранении общинного строя и общинных институтов и нередко активно способствовало укреплению общинных норм.
Едва ли не универсальным параметром восточной модели феодализма, опосредованным устойчивостью общинных структур, было и преобладание государственной собственности над частным, или вотчинным, землевладением.
Государство являлось коллективным собственником-эксплуататором: присваивая основную часть прибавочного продукта, производимого в сельском хозяйстве, ремесле, оно в централизованном порядке распределяло его среди представителей правящего класса.
631
Государственная собственность на Востоке наиболее ярко была выражена в Китае, сначала в рамках надельной системы, затем в форме пожалований за службу; значительную часть господствующего класса представляла бюрократия — государственные чиновники, не обладавшие даже элементами частноправовой власти и получавшие свою долю феодальной ренты в виде жалованья.
Сильными были позиции государственной собственности на Ближнем Востоке, в частности в
Османской империи, где государство в определенные периоды выступало в роли огранизатора производства, осуществляло повседневное регулирование земледелия, так же как и ремесла и торговли.
На другом «полюсе» находится Япония, во многих отношениях «выпадающая» из восточной модели. Здесь земли, розданные в условные служебные держания в период раннего средневековья (VII-XI вв.), позднее превратились в наследственные владения. По мнению исследователей, преобладающим типом собственности и эксплуатации в Японии был, как и в Западной Европе, вотчинный (частнособственнический) тип.
Считая государственную собственность универсальным признаком восточной модели общественного строя Востока, историки, однако, расходятся во мнениях о характере, социальной природе ее. Представление о феодализме как отношениях, покоящихся исключительно на частнособственнических началах, приводит ряд исследователей к выводу о нефеодальном характере средневековых афро-азиатских обществ; для дефиниции их используется понятие «государственного способа производства», «азиатского способа производства».
Согласно мнению многих других исследователей, государственная собственность в средневековых обществах Востока была феодальной по своей сути, поскольку реализовалась (как и вотчинная, или частная, собственность) через присвоение прибавочного продукта, изымаемого путем внеэкономического принуждения у наделенных средствами производства (прежде всего землей) и неполноправных в социальном отношении крестьян. Формой реализации государственной собственности была рента-налог, которую следует рассматривать не просто как феодальную модификацию государственных налогов, но как особый вариант феодальной ренты в условиях преобладания государственной собственности. Следовательно, отношения, базирующиеся на частноправовых началах и на государственных началах, — два типа феодальных отношений. Как полагал Л.В.Черепнин, первый тип отношений доминировал в Западной Европе, второй тип отношений (именуемый иногда государственным феодализмом) преобладал на Востоке, а сочетание их было характерно для Руси.
Преобладая на Востоке, государственная собственность не исключала частнофеодальной собственности (типа милка во всех странах Ближнего и Среднего Востока, в Средней Азии, Индии, Северной Африке, собственности «сильных домов» в Китае и пр.). Ее существование на протяжении всего средневековья подтверждается источниками, в том числе документами о наследовании, купле-продаже и прочих видах отчуждения.
Становление государственной собственности как коллективной собственности господствующего класса, находившей свое воплощение не в домениальной собственности государя, а в системе служебного землевладения под эгидой государства (военно-ленной системе — держания типа икта, тимар, тиул, джагир и др.), было в значительной степени связано с развитием феодализма «снизу», т.е. развитием поначалу частной собственности мелких и средних наследственных феодалов-вотчинников,
632
родовой аристократии и феодализировавшейся общинной верхушки и т.д. Для упрочения своего статуса и присваиваемых социальных привилегий они нуждались в консолидации и поддержке государства. По мере развития феодализационных процессов эти элементы включались частично в систему феодального служебного землевладения (частично оставаясь за пределами ее), тем самым способствуя конструированию государственной собственности, относительно слабой на заре феодализации, в раннее средневековье, и более выраженной на последующих стадиях развития этой формации. Частично инкорпорировавшиеся в систему феодального серважа, вотчинники (например, азаты-дахики в Иране, ватандары и некоторые другие категории местных феодальных владетелей — заминдаров — в Делийском султанате и Могольской Индии) служили в войсках, использовались государством для сбора ренты-налога. Как получатели доли в государственной ренте-налоге, исполняющие административные и военные функции, они рассматривались в качестве должностных лиц и одновременно наследственных держателей своих же вотчинных земель.
Учитывая это, можно говорить о том, что государственные права надстраивались над правами частных владетелей, заинтересованных в покровительстве государства или вынужденных подчиниться ему.
Нельзя не учитывать и то, что и сами лица, получавшие служебные держания от государства, проявляли время от времени стремление к приватизации земли, к завоеванию частных прав в отношении населявших ее крестьян (стремление превратить свои держания в наследственные
владения, отказ от уплаты государственного налога и исполнения службы). Это в ряде стран Ближнего и Среднего Востока и в Южной Азии проявилось особенно отчетливо в конце XIV-XV в. Весьма симптоматично было само появление под титулом государственной собственности de jure и de facto наследственных, обеленных в налоговом отношении (свободных от государственного налога) служебных держаний (союргал в Иране и Средней Азии, ином в Делийском султанате и т.д.). Тенденция к приватизации служебных держаний сопровождалась захватом крестьянских земель и развитием (хотя и в ограниченных масштабах) собственного хозяйства владельцев союргалов и проч.
Некоторое развитие частных прав феодальных держателей земли, права и обязанности которых были в ряде отношений сходны с таковыми европейских ленников, не привело, однако, к разложению государственной собственности на Востоке ни к началу XVI в., ни в доколониальный период вообще.
С преобладанием государственной феодальной собственности была связана и специфическая структура господствующего класса. Верхние звенья его были представлены служилой знатью — «чиновничеством», «меритократией». Потомственная аристократия не обладала той же мерой социальной престижности, если не была инкорпорирована в разряд служилой знати. Важнейшим фактором устойчивости государственной собственности следует, видимо, считать также сохранение как в древности, так и на протяжении всего средневековья специфической структуры (организации) власти — восточной деспотии. Постоянное воспроизводство последней во многом определялось самой историей возникновения огромного большинства восточных империй и государств (пожалуй, кроме Японии), создаваемых усилиями иноэтнической знати (арабами, тюрками, монголами, маньчжурами и т.д.). Чуждая в этнолингвистическом отношении коренному населе-
633
нию, она только с помощью деспотической государственной структуры могла реализовать завоеванные политические и социальные позиции. Неотъемлемой частью политики, направленной на создание сильных, централизованных деспотий, была политика укрепления государственной и ограничения частной собственности и частных прав феодалов.
Государственная собственность наряду с присвоенными восточным государством функциями регулирования различных сторон экономики, социальной и культурной жизни и, как результат, слабое развитие отношений, основанных на частноправовых началах, обусловили невыраженность процесса индивидуализации личности, важного показателя зрелости и необходимого элемента сложного и многопланового процесса разложения феодального общества.
Слабость интегрирующих и преобразующих потенций феодализма, имевшая на Востоке своим дополнительным фактором отмеченную дискретность природно-географической среды, обусловила определенную «автономию» или изолированность племенного мира от основного потока развития общества. Близкое соседство его с развитыми цивилизациями делало, однако, неизбежным контакты периферии с центром в экономической, социальной и политической сферах. Результаты этих контактов были различными и зависели от многообразных условий времени и места. В одних случаях эти контакты ускоряли процесс социальной стратификации и развития имущественного неравенства у племен, способствовали их политической консолидации и созданию протогосударственных образований с сильным влиянием в их структуре родовых связей; в других случаях установление контроля племен над земледельцами, изъятие у них прибавочного продукта, напротив, консервировали патриархальные отношения в племенных структурах, тормозили социальное расслоение.
Испытывая влияние центра, кочевая периферия, в свою очередь, оказывала мощное воздействие на процессы в феодальном обществе, на саму внутреннюю среду феодальной формации. Племенной милитаризм и экспансионизм определялись особенностями кочевого хозяйства: его заинтересованностью в продуктах земледелия и ремесла, отсутствием (или мизерностью) прибавочного продукта, избыточностью рабочей силы. Миграции и завоевания кочевников на Востоке происходили не только в древний и раннесредневековый периоды (гунны, эфталиты и пр.), как это было в Европе, но и на протяжении всего средневековья и даже нового времени. Мощные волны переселенческих процессов обрушивались на многие страны Востока в XI в. (тюрки-сельджуки) и в XIII в. (монголы). Эти и последующие племенные миграции и завоевания (монголов, туркмен, узбеков, тюрок-османов и др.) кочевников, имевших эффективную, восходящую к родо-племенной структуре военную организацию, приводили непосредственно к разрушению производительных сил в культурных центрах. Практически повсеместно они
способствовали сокращению ареалов поливного земледелия, утрате навыков полеводства и культуры пахоты, проникновению скотоводческих систем в традиционно земледельческие районы и их пасторализации. Результатом кочевых нашествий начиная с XI в. был демографический спад во многих азиатских и североафриканских странах.
На протяжении всего средневековья в подавляющем большинстве восточных стран племенные группы представляли решающую силу в создании империй и других более или менее крупных государственных
634
образований. В социально-политической иерархии этих государств клановая знать занимала доминирующее положение. Опираясь на военную силу племенных ополчений, она присваивала престижные должности в военно-административной системе управления и представляла верхний эшелон власти. Источником богатства этой знати была эксплуатация земледельческого и городского населения путем изъятия ренты-налога и городских налогов на базе военно-ленной системы.
Этнически чуждая местному населению, кочевая знать нуждалась в сугубо деспотическом характере власти и усилении централизации. Известно, например, что при Юанях и маньчжурах в Китае резко усилилась власть императора. Аналогичное явление имело место и в других странах Востока, в частности при монголах Хулагуидах в Иране, при делийских султанах и могольских падишахах в Индии, при Османах в ряде стран Ближнего Востока и т.д. В условиях периодически происходившего укрепления деспотической централизованной власти тенденция к разложению системы служебных держаний под эгидой государства оказывалась неустойчивой, приобретала циклический характер. Феодальная анархия и раздробленность XV в., как результат усиления частного феодального землевладения, в начале XVI в. сменились новым витком централизации, способствовавшей стабилизации феодального общества.
В большом числе восточных государств, созданных силой племен и племенной знати, имело место определенное усиление отношений дофеодального типа. Повторяясь многократно и сопровождаясь перераспределением земельного фонда, племенные завоевания вели к возникновению форм землевладения, являвшихся продуктом синтеза более развитых местных форм с менее развитыми, патриархальными или патриархально-феодальными, существовавшими у пришлых кочевых и полукочевых племен. В течение нескольких веков после монгольского нашествия, видимо самого масштабного и самого разрушительного всплеска кочевого экспансионизма, экономика ряда завоеванных монголами стран не могла подняться над уровнем, достигнутым в X—XII вв. Хозяйство юаньского Китая к 90-м годам XIII в. едва подошло к уровню его в танский период, а Иран достиг домонгольского уровня только в XVI в.
Происходившее на Востоке на протяжении всего средневековья взаимодействие «варварского» и феодального начал стало основным фактором консервации общественных отношений; как отмечал Л.И.Рейснер, восточному феодализму приходилось «тащить» огромный груз полуфеодальной и полупатриархальной «варварской» традиционности, тратить огромные усилия на освоение своей периферии, что резко отличало развитие средневековых обществ на Востоке и в Западной Европе, где несистемные формы практически отсутствовали или не играли той же роли.
Однако миграции и завоевания затрагивали восточные общества в разной степени. Они не коснулись совершенно Японии, что, возможно, в немалой степени определило ее особый по сравнению с другими азиатскими и североафриканскими странами путь развития. Неодинакова была историческая роль этих миграций и завоеваний и во времени. Если в эпоху поздней древности и генезиса феодализма племенные завоевания, установление власти кочевников над земледельческими этносами могли стимулировать, как правило, автохтонные феодализационные процессы, то более поздние волны племенных завоеваний обществ, уже продвинутых в своем феодальном развитии, напротив, придавали этому развитию затяжной характер, способствуя возрождению дофеодальных и раннефеодальных норм и институтов.
Рабство на Востоке в средние века сохранялось как в своих феодальных модификациях, так и в виде особого уклада. Роль его была весьма значительна, хотя и не всегда получала адекватное отражение в источниках, в частности в официальных документах и хрониках. Особенно значительна роль рабовладельческого уклада в раннее средневековье. В Иране при Сасанидах и Халифате (до X в.) рабы находили применение в крупных имениях государства и частных лиц, а также в храмовых хозяйствах. В Японии в VIII-XI вв. число рабов достигало 10-15% всего населения. Формы рабской зависимости возникали также и в условиях кочевого хозяйства. И хотя рабство здесь оставалось патриархальным и архаичным, не выходило за пределы домашнего
рабства, жизнедеятельность общества была немало опосредована эксплуатацией рабов. Рабовладельческий уклад не теряет своего значения на Востоке и в развитых феодальных обществах. Рабов использовали в сельском хозяйстве, на оросительных работах, в ремесле; они пасли казенные и личные стада, добывали на государственных рудниках железо и обрабатывали его, служили в гвардиях феодальных правителей. Основной тенденцией в средние века на Востоке было сокращение применения рабского труда в сельском хозяйстве и ремесленном производстве и одновременно возрастание степени использования его в сфере обслуживания.
Одним из факторов устойчивости рабства были непрерывные крупномасштабные завоевания, и прежде всего те, которые осуществлялись теми или иными племенами и сопровождались захватом в плен и депортацией десятков и сотен тысяч людей. По мнению исследователей, арабское завоевание Ирана и ряда других стран укрепило на известное время терявший свое значение рабовладельческий уклад. В хулагуидском Иране оказались возрожденными, в полном соответствии с «Ясой» Чингисхана, рабско-крепостнические формы эксплуатации в казенных мастерских. Рост числа рабов и ухудшение их положения имели место в Китае при Юанях и позднее при маньчжурах.
Сохранение в средневековых обществах Востока рабства и характерное правовое осмысление этого явления (деление на лично-свободных и лично-несвободных, в дальневосточном праве — лянжэнь и цзяньжэнь) препятствовали становлению «чистых» классовых категорий феодального общества и развитию присущих ему социальных антагонизмов, в целом тормозили прогрессивную социально-экономическую эволюцию феодальных обществ Востока.
Функциональным элементом феодального общества Востока был средневековый город, фокусировавший в себе основные типологические черты этого общества. Как и европейский город, город на Востоке был связан с определенным уровнем развития производительных сил и феодальных социально-экономических отношений, был индикатором их зрелости. Рост численности городов на Востоке особенно заметен в Х-ХП вв., когда определенный спад городской жизни периода раннего средневековья сменился бурным ростом промышленной деятельности и расцветом средневековой культуры. Огромные объемы прибавочного продукта от сельского хозяйства создавали благоприятные условия для развития ремесла и других несельскохозяйственных занятий и сосредоточения в городах несельскохозяйственных групп населения.
636
Как и в Европе, город на средневековом Востоке был местом концентрации частично отделявшегося от земледелия ремесла, торговли и населения. По степени концентрации населения города на Востоке превосходили западные. По современным подсчетам, к концу XVIII в. в них проживало 10-25% населения (в Европе в городах с населением более 10 тыс. человек — всего от 1 до 7%). Восточный город отличали высокий уровень развития ремесла (как по объему и ассортименту изделий, так и по качеству производимой продукции), солидные накопления купеческого капитала. Можно согласиться с тем, что восточный город был даже менее аграрен, чем западный. Мелкотоварное ремесло (хотя оно было не единственной формой социальной организации городской промышленности и существовало параллельно с натуральным производством в правительственных и частных феодальных мастерских, а также с работой по заказу) и товарно-денежные отношения составляли экономическую базу города, являвшегося одновременно местом концентрации и перераспределения феодальной ренты.
Основной фигурой в промышленности средневекового восточного города был ремесленник — самостоятельный в хозяйственном отношении мелкотоварный производитель, собственник орудий, средств производства и изготовленной продукции, а не зависимый работник феодальных мастерских. В связи с концентрацией в городе товарно-денежных отношений именно здесь получали более полное развитие отношения частной собственности, в том числе земельной. Мелкотоварное ремесло и товарно-денежные отношения «не выводили», однако, город за пределы феодальности. Города, даже в средневековом обществе периода его расцвета (или в развитом феодальном обществе), были составным элементом феодальной экономики и социальной структуры (хотя в определенном смысле представляли альтернативу деревне с ее в основном натуральной экономикой). В этом отношении средневековый город мало отличался от европейского.
Однако существует также альтернативная точка зрения, согласно которой средневековый город (и западный и восточный) не являлся элементом феодальной структуры. Сторонники ее исходят из положения об исключительно натуральной основе феодализма, а мелкотоварное ремесло и товарноденежные отношения трактуются ими как примета разложения феодального общества и зародыш новых, буржуазных отношений. Естественно, что будущие исследователи обратят внимание на необходимость как дальнейших теоретических изысканий, так и конкретных исследований городской тематики, одной из ключевых проблем истории феодализма и генезиса капитализма.
При всем том общем, что можно обнаружить в характере восточного и европейского городов, между