«Подражание» естественно-научному методу предполагает тем самым натуралистическое отождествление природы и опытной действительности вообще с природой в естественно-научном понимании Ср. в этой связи определение физического, данное Сергеем Левиным в ходе диспута по онтологии сознания: «...физическое определяется так: то, что может быть описано наилучшей физикой настоящего или идеальной физикой будущего» (Patkul & Artemenko, 2015, 282)., приобретающее, однако, как бы перевернутый смысл благодаря тому, что теперь не естественно-научное понимание природы совпадает с природой, а, наоборот, природа совпадает с ее естественно-научным пониманием (не наука соответствует природе, а природа науке) (Molchanov, 2004, 10). Отказ от этого отождествления делал бы неизбежным допущение эмпирического происхождения законов природы и, как следствие, растворение природы в психологической игре ассоциаций на юмовский манер -- у Юма сама законосообразность природы, то есть «закон единообразия природы» оказывается всего лишь привычкой (Hume, 1996, 160). Натурализм, таким образом, неизбежно ставит нас перед выбором между трансцендентальной философией и психологизмом, выбор же этот очевиден, так как трансцендентализм позволяет сохранить объективность и истинность законов природы -- они остаются общезначимыми и необходимыми, совершенно объективными для мира опыта Законы природы как условия возможности опыта истинны для всякого возможного опыта, а не просто для действительного опыта. В последнем случае была бы неизбежна дурная (психологическая) субъективация этих законов в смысле эмпиризма (esse est percipi)., -- а психологизм -- нет. Иначе говоря, математическое естествознание утверждает нечто о природе, и то, что оно утверждает -- так думал Кант -- есть аподиктическая истина (Kant, 1994с, 28). Эмпиризм уничтожает эту аподиктичность и сводит законы природы к субъективной игре ассоциаций, следовательно, истинный натурализм -- это трансцендентализм. Истинные натуралисты, другими словами, -- это мы.
Здесь становится очевидной довольно необычная дилемма, перед которой Кант ставит своих читателей. Если законы природы (или то, что претендует на их статус) заимствованы у самих предметов, то они субъективны именно потому, что заимствованы у предметов, то есть поскольку эмпиричны и, следовательно, представляют собой всего лишь игру ассоциаций. Если законы природы не заимствованы у предметов, то они субъективны именно потому, что не заимствованы у них, а приписаны и предписаны им a priori. Но во втором случае субъективное также и объективно, поскольку общезначимо и дает гарантию на всякий возможный опыт, позволяя различать субъективные и объективные, истинные и ложные суждения в пределах мира опыта, тогда как в первом -- нет.
Общезначимость и необходимость a priori позволяет преодолеть обыденный релятивизм и психологизацию предметных и смысловых связей, к которой ведет эмпиризм юмовского толка. Во втором случае мы хотя и не познаем вещи сами по себе, но, по крайней мере, познаем наше отношение к ним и их отношение к нам, иначе говоря, познаем отношение неизвестного X, скрывающегося за многообразиями ощущений, ко всякому возможному разумному существу или корреляцию субъективности и вещей самих по себе (Kant, 1994c, 122-126).
Отсюда следует, что «юмова проблема» -- в том виде, в котором она была воспринята Кантом, -- затрагивает не только метафизику с ее претензией на синтетическое априорное познание предметов за пределами опыта, но и объективную значимость естественных наук. В самом деле, «обычный», то есть нетрансцендентальный натурализм предполагает эмпирическое обоснование законов природы, а последнее, как показал Юм, делает как раз невозможным различение психологических (ассоциативных) и объективных (природных) связей. Эмпиризм оборачивается не натурализацией сознания, а психологизацией природы. Поскольку натурализм, таким образом, противоречит эмпиризму, он требует априорных критериев для проведения указанного различения. Предоставить такие критерии и тем самым преодолеть необходимо связанные с эмпиризмом скептицизм и психологизм -- значит гарантировать, что опыт, не согласующийся с предвосхищением необходимой связи между ощущениями, невозможен, причем невозможен не в психологическом смысле, а в том отношении, что такой опыт будет лишен объективного значения.
Следовательно, это значит показать, что предвосхищение необходимой связи (например, причинно-следственной связи, или связи, образующей единство объекта из множества ощущений) есть условие возможности опыта. Опыт, не согласующийся с условиями собственной возможности, становится просто невозможен, и возражение Юма отпадает. Принцип коперниканской революции применяется здесь к соответствию между опытом и предвосхищением необходимой связи, делающей опыт объективным (понятия, содержащие в себе эту необходимую формальную связь опыта, Кант называет категориями (Kant, 1994b, 640)).
Не предвосхищение соответствует опыту, а опыт соответствует предвосхищению, не законы природы согласуются с природой, а природа согласуется с законами природы, a priori (совершенно независимо от всякого опыта) предписываемыми ей человеческим рассудком. Если же опыт не соответствует предвосхищению, он оказывается как бы незаконным, то есть лишается объективности и потому является не опытом в собственном смысле, а хаотической совокупностью ощущений или субъективной игрой ассоциаций. Например, сновидение отличается от истинного опыта тем, что в нем не действует или может не действовать закон причинности (тут уместно привести пример, при помощи которого Декарт в конце «Размышлений» характеризует критерии различения сна и яви: если бы, говорит он, передо мной неожиданно кто-то возник и столь же внезапно исчез так, что я не знал бы, ни откуда он явился, ни куда канул, я с полным правом счел бы его привидением и призраком, возникшим в моем мозгу, а не реальным человеком (Descartes, 1994, 71)).
Поэтому различие между реальным и иллюзорным опытом заключается не в его эмпирическом (воспринимаемом чувствами) содержании, а в соответствии или не соответствии опыта априорным формальным связям: «...различие между истиной и сновидением устанавливается не из свойства представлений, относимых к предметам, так как они у обоих одинаковы, а из соединения их по правилам, определяющим связь представлений в понятии объекта, и поскольку они могут соприсутствовать в опыте или нет» (Kant, 1994c, 46). Как условия возможности опыта, необходимые связи не могут иметь своим источником опыт, ведь тогда не опыт соответствовал бы им, а они бы соответствовали опыту, и аргумент Юма снова обретал силу. Категории и есть искомые критерии различения субъективных и объективных суждений в мире опыта (в терминологии Канта -- суждений восприятия и суждений опыта), которые эмпиризм не в состоянии предоставить (Kant, 1994c, 57-59).
И хотя «явления суть не вещи сами по себе, а лишь игра наших представлений, которые в конце концов сводятся к определениям внутреннего чувства» (Kant, 1994b, 627-628), то есть совокупность ощущений, которые осознаются и принадлежат сознанию, а не вещам, взятым безотносительно к сознанию и знанию, объективность этой игры заключается в правилах, с которыми она должна согласовываться, чтобы вообще быть игрой: правила не определяются ходом игры и не зависят от действий участников -- напротив, правила определяют ход игры и действия участников в качестве правильных (объективных суждений опыта) и неправильных (субъективных суждений восприятия), причем неправильные не являются собственно игровыми действиями подобно тому, как гол, забитый из офсайда, не есть гол. Поскольку, если следовать Канту, мы имеем дело в опыте лишь с многообразием ощущений и не можем обратиться к предметам напрямую, минуя эти многообразия, отнесенность различных ощущений к одному объекту может состоять только в их необходимой (нерасторжимой, следовательно, неассоциативной, неэмпирической, априорной и притом синтетической) связи, представляющей собой формальное (упорядочивающее содержания опыта, или ощущения) правило рассудка (Kant, 1994b, 629-630). В свете сказанного становится ясно, почему «эмпирическая дедукция категорий», то есть эмпирическая интерпретация законов природы, являющаяся предпосылкой обычного натурализма, «не согласуется с действительностью наших априорных научных знаний, а именно с чистой математикой и общим естествознанием, и, следовательно, фактически опровергается» (Kant, 1994b, 124).
Как в этой связи вводится в игру понятие и проблема онтологии? В известном сочинении для Королевской берлинской академии об успехах метафизики сказано:
Онтология -- это наука (часть метафизики), составляющая систему всех рассудочных понятий и основоположений, поскольку они относятся к предметам, которые даны чувствам и, следовательно, могут быть удостоверены опытом. Она не касается сверхчувственного, а ведь именно сверхчувственное есть конечная цель метафизики; поэтому онтология причисляется к метафизике только как пропедевтика, как преддверие подлинной метафизики и называется трансцендентальной философией, так как содержит условия и первые начала всякого нашего априорного познания. (Kant, 1994a, 379-380)
Это означает, что трансцендентальная философия как критика возможного познания есть не что иное, как онтология природы, ведь природа и чувственно воспринимаемый мир, предмет возможного опыта, тождественны для Канта (Kant, 1994c, 52-53). Следовательно, онтология природы должна при этом пониматься как единственно возможная, безальтернативная онтология, ибо выйти за пределы опыта, то есть природы, невозможно (Kant, 1994b, 149). Иначе говоря, невозможна онтология вещи в себе. Онтология вообще возможна только там, где действует принцип коперниканской революции, другими словами, где совпадают ratio essendi и ratio cognoscendi, а это означает, что нет никакой другой онтологии, кроме онтологии природы, полностью представленной в формах созерцания, таблице категорий и вытекающих из них основоположений чистого естествознания. Один из исходных тезисов трансцендентализма заключается тем самым в универсальности натуралистической (естественно-научной) онтологии. Вместо натурализации феноменологии мы имеем здесь дело с (если только можно позволить себе столь чудовищное выражение) трансцендентализацией естествознания. То, что не входит в естественно-научную онтологию, не может быть предметом возможного опыта и потому находится по ту сторону онтологии как непознаваемое, для непознаваемого же существует этика, а не онтология.
Вне онтологии находится, следовательно, сама трансцендентальная субъективность, что в достаточной мере демонстрируется паралогизмами рациональной психологии (Kant, 1994b, 301-322). Трансцендентальная философия есть только онтология природы, а вовсе не онтология сознания, которое, напротив, должно быть исключено из онтологии или -- как сознание в психологическом смысле, предмет внутреннего чувства -- пониматься как обычный предмет природы, подчиняющийся ее общим основоположениям. В этом отношении она, как ни странно, согласуется с современным натурализмом в философии сознания, который, как правило, настаивает на онтологической гомогенности природы и сознания (Patkul & Artemenko, 2015, 282).
По ту сторону онтологии
Итак, вопреки распространенному представлению, трансцендентализм исторически возникает как версия онтологического натурализма, которая приписывает аподиктичность только законам природы, отождествляет природу с ее естественно-научной моделью, исключает сознание из онтологии и провозглашает безальтернативность онтологии природы. Этот натурализм, однако, проводится столь радикально, что снимает сам себя и демонстрирует, что природа -- это еще не все, это лишь феномен Впрочем, феномен как всего лишь феномен, равно как и соответствующая ему «феноменология», еще недостаточно феноменологичны, ведь феноменологически понятый феномен и есть сама вещь, то есть за ним не скрывается что-либо иное («вещь в себе»), не являющееся феноменом. (натурализм, трансцендентализм и феноменология тут совпадают). Натуралистическая онтология строится не для себя самой, а для переноса экспериментального метода в метафизику, показывающего, что онтология ограничена природой, между тем как истинная тема философии находится по ту сторону онтологии, хотя и не как предмет и нечто познаваемое. С теоретической точки зрения это значит, что то, что составляет онтологию, само не может выступить в ней темой и не может быть ее частью. Возможность опыта не есть возможный опыт. Поэтому она не есть предмет возможного опыта, то есть вообще не имеет предметного существования. Таким образом, трансцендентальная субъективность метаонтологична. Иначе говоря, трансцендентальная философия, в отличие от натурализма, нейтрализует вопрос об онтологическом статусе сознания.
Из этого следует, что -- если ориентироваться на Канта -- онтология в указанном смысле вовсе не есть арена противостояния трансцендентализма и натурализма, и спор их не есть спор онтологический (хотя натурализм, в отличие от трансцендентализма, не в состоянии это понять). Кантовский трансцендентализм предоставляет всю онтологию, так сказать, в распоряжении натурализма и не оспаривает, а, наоборот, обосновывает невозможность какой-либо иной онтологии, кроме онтологии природы. Он не противопоставляет, иначе говоря, онтологии природы онтологию сознания как некоторого региона, обладающего своими законами. То, чему он действительно противостоит, есть абсолютизация онтологии, или, выражаясь феноменологически, абсолютизация мира. В трансцендентальной перспективе онтология меонтически укоренена в том, что лежит по ту сторону онтологии, мира и природы Меонтический характер трансцендентальной субъективности был тематизирован в работах О. Финка. Об этом см., в частности, исследования Е. А. Шестовой (Shestova, 2018, 393396) и Х. Р. Зеппа (Sepp, 1998).. Это означает, что онтология, то есть мир, конституируется не-сущей -- не являющейся частью мира -- трансцендентальной субъективностью. Ее небытие следует в таком случае понимать не как модус или противоположность предметного (мирского) бытия, а как то, что, находясь по ту сторону этого бытия, делает бессмысленным вопрос о предметном существовании и мирском статусе трансцендентального сознания. Другими словами, дело вовсе не в натуралистическом или ненатуралистическом ответе на вопрос о «месте» сознания в мире, а в иррелевантности самого вопроса, поскольку -- в той мере, в какой он касается трансцендентального сознания, -- он уже предполагает его мирское существование.