Утопия как антиутопия (повесть Андрея Платонова «Хлеб и чтение»)
М.В. Заваркина
Петрозаводский государственный университет (г. Петрозаводск, Российская Федерация)
Аннотация
В статье проанализирована повесть А. Платонова «Хлеб и чтение», которая является первой частью незаконченной трилогии под названием «Технический роман». Рассмотрены разные подходы к анализу антиутопической стратегии писателя, а также уточнены некоторые термины, связанные с внутрижанровой типологией его произведений (утопия, антиутопия, метаутопия, дистопия, какотопия), что до сих пор является предметом споров в платоноведении. В статье предложен новый взгляд на данную проблему и сделан вывод о том, что повесть характеризуется сложным конфликтом утопии и антиутопии, а именно: утопическое сознание воплощается в форме антиутопии, что приводит к амбивалентности смысла, к появлению внутренних антиномий. Это проявляется в названии повести, эпиграфе, особом типе сюжетной ситуации, в построении системы персонажей. Для творчества Платонова характерна не только проблема взаимоотношений человека и природы, но и человека и техники, которая оказывается включенной в антропологическую картину мира и приобретает человеческие черты. Герои Платонова мечтают о том времени, когда техника, природа и человек будут пребывать в гармоничных отношениях, помогая друг другу в преодолении всеобщей энтропии. Важную роль в повести играет традиционный для поэтики произведений Платонова мотив строительной жертвы: в мире недостроенного социализма, без достаточного количества «хлеба и чтения», рано и стыдно думать о личном счастье. В произведении отразились надежды и сомнения самого Платонова, и если «принцип надежды» (Э. Блох) является основным принципом утопического сознания, то сомнение писателя становится основной чертой его антиутопической стратегии. С одной стороны, это затрудняет уточнение жанра повести (утопия или антиутопия), с другой - приводит не к «разбалансировке» сил, а к кроткому осознанию писателем места человека в мире и его ограниченных возможностей. Важную роль играет и тот факт, что второй частью трилогии должна была стать повесть «Ювенильное море», а третьей, возможно, повесть «Джан»: все три произведения не только дополняют, но и как бы «поясняют» друг друга. В финале повести «Хлеб и чтение» герои остаются ориентированными на «дальнего», пребывают в пространстве все той же утопической мечты. Вероятно, так и не найдя выход из «тупика утопии», Платонов оставляет «Технический роман» незавершенным.
Ключевые слова: А. Платонов, «Хлеб и чтение», повесть, «Технический роман», утопия, антиутопия, дистопия, какотопия, метаутопия, стратегия творчества
Abstract
Utopia as an Anti-Utopia (Andrey Platonov's Short Novel Bread and Reading).
Marina V. Zavarkina, Petrozavodsk State University (Petrozavodsk, Russian Federation).
The article analyzes A. Platonov's short novel Bread and Reading, which is the first part of an unfinished trilogy called Technical Novel. Different approaches to the analysis of the writer's anti-utopian strategy are considered, and certain terms related to the intra-genre typology of his works, which are still the subject of controversy in Platonov studies, i.e., utopia, anti-utopia, metautopia, dystopia, and cacotopia are clarified. The article offers a new perspective on this problem and concludes that the short novel is characterized by a complex conflict between utopia and anti-utopia, namely, utopian consciousness is embodied in the form of anti-utopia, which leads to the ambivalence in meaning and the appearance of internal antinomies. This mainly revealed in the title of the short novel, the epigraph, a special type of plot situation and the character system structure. Platonov's work is characterized not only by the problem of the relationship between man and nature, but also that of between man and technology, which becomes a part of the anthropological worldview and acquires human features. Platonov's characters dream of a time when technology, nature and man are in a harmonious relationship, helping each other overcome universal entropy. The motif of construction sacrifice, traditional in the poetics of Platonov's works, plays an important role in the short novel: it is premature and shameful to think about personal happiness in the world of socialism that has not yet been built, without enough «bread and reading.» The work reflects Platonov's own hopes and doubts, and if the «principle of hope» (E. Bloch) is the main principle of utopian consciousness, then the writer's doubt becomes the main feature of his anti-utopia strategy. On the one hand, this makes it difficult to identify the genre of the short novel Bread and Reading (utopia or anti-utopia), on the other, it does not lead to an «imbalance» of forces, but, rather, to a meek awareness of the place of man in the world and his limited capabilities. An important role is also played by the fact that The Juvenile Sea was supposed to become the second part of the trilogy, and Dzhan may have made up the third part: the three works not only complement, but also «explain» each other.
In the finale of Bread and Reading, the characters remain focused on the «distant» as they stay in the same utopian dream space. Likely never having found a way out of the «impasse of utopia» Platonov leaves Technical Novel unfinished.
Keywords: A. Platonov, «Bread and Reading», short novel, «Technical Novel», utopia, anti-utopia, dystopia, cacotopia, metautopia, creative strategy.
В первой половине 1930-х гг. А. Платонов написал пять повестей, из которых самой последней в научный оборот была введена повесть «Хлеб и чтение» (1930-1931 г.). Н. В. Корниенко считает, что повесть готовилась писателем также как первая часть трилогии под названием «Технический роман»; второй и третьей частью должны были стать повести «Ювенильное море» (1931-1932) и «Инженеры» (пока не обнаружена): все вместе они охватили бы продолжительный отрезок времени «прошлое - настоящее - будущее» [Корниенко, 200 0: 741]. В архиве ИРЛИ (Пушкинский Дом РАН) хранится папка с материалами к повести «Джан», в которой «наиболее крупным фрагментом является текст под названием «Инженер»» [Колесникова: 257]. Е. И. Колесникова предположила, что замысел повести «Инженеры» имел первоначальное название «Инженер» и что в данном тексте дана «не вошедшая в окончательный» вариант «предыстория отца Назара Чагатаева - Ивана Чагатаева» [Колесникова: 257].
Фрагменты «Технического романа» (первую часть - повесть «Хлеб и чтение») обнаружил в 1990 г. в архивах Лубянки В. Шенталинский (они были изъяты при обыске у Платонова в 1933 г.) и опубликовал их в 1991 г. в приложении к журналу «Огонек»1. В фабульном отношении повесть «Хлеб и чтение» совпадает с рассказом «Родина электричества», и Шенталинский предположил, что рассказ стал «зерном», из которого позже выросла повесть [Шенталинский: 286]. Н. В. Корниенко, анализируя рукопись, предложила обратную хронологию: повесть «Хлеб и чтение» была переделана Платоновым в рассказ «Родина электричества» для журнала «Индустрия социализма» в 1939 г. [Корниенко, 2000: 740]2. В четвертом выпуске ««Страны философов» Андрея Платонова» (2000) представлена публикация повести как первой части «Технического романа»3, позже этот вариант лег в основу публикации повести в Собрании сочинений писателя (2011)4.
Поскольку трилогия не была завершена Платоновым, то в данной работе мы будем писать о повести «Хлеб и чтение», однако в некоторых современных исследованиях анализируется именно «Технический роман» (см.: [Чебаров, 2012], [Каминский]), хотя подразумевается при этом только его первая часть - «Хлеб и чтение». На наш взгляд, это не совсем корректно и, во-первых, ведет к жанровой путанице (повесть, роман), во-вторых, создает впечатление, что у Платонова было несколько похожих произведений (см., например, комментарий к публикации повести «Хлеб и чтение» в Собрании сочинений писателя: «Текст повести перекликается с написанными в это же время рассказом «Родина электричества» и «Техническим романом»» [Малыгина, Матвеева: 556]).
Исторический контекст повести «Хлеб и чтение» известен: она написана во время празднования 10-летия со дня принятия на восьмом Всероссийском съезде Советов (22-29 декабря 1920 г.) плана ГОЭЛРО (см. об этом: [Корниенко, 2000: 741]). Начало 1920-х гг. было временем активного становления Платонова не только как писателя, журналиста, но и как рабочего-мелиоратора и электротехника. В начале 1920-х гг. Платонов выступает в печати со статьями об электрификации, некоторые из них были посвящены проектам электростанций (более подробно см: [Антонова]). В 1921 г. публикуется его брошюра «Электрификация», имеющая значение и для сюжета повести «Хлеб и чтение», главный герой которой, Семен Душин, также готовит доклад об электрификации. В повести отразились реалии голода 1921 г., произведшего на самого Платонова очень сильное впечатление5. Таким образом, время работы над повестью и время действия в произведении отделены друг от друга десятилетием. Писатель словно испытывает свои юношеские надежды, проверяет социалистическую действительность на прочность и истинность. Это приводит к усложнению жанра произведения, а именно: повесть приобретает черты, как утопии, так и антиутопии. повесть платонов антиуптопический поэтика
Проблеме внутрижанровой типологии утопии в творчестве А. Платонова посвящено множество исследований (их обзор см.: [Заваркина, Храмых]). Название монографии Х. Гюнтера «По обе стороны от утопии» наиболее точно отражает сложную природу утопизма писателя: «...понять предпосылки и закономерности этого до сих пор еще небывалого жанра - утопии-антиутопии» у Платонова [Гюнтер: 5] - одна из задач современного платоноведения. Взгляды исследователей разделились: одни считают писателя чуть ли ни апологетом социалистической утопии, другие - ее противником. Так, Э. Найман пытается примирить два этих подхода и выдвигает концепцию «двойного утопизма»: к 30-м гг. «Платонов мучительно прощался со своим юношеским понятием утопии, он старался заставить себя примириться с другой утопией - сталинской» [Найман: 236]. В. А. Чаликова менее категорична и характеризует развитие Платонова как движение в обратном направлении: «На первый взгляд, его творчество - это движение от чудовищного утопизма ранней публицистики к откровенному антиутопизму «Чевенгура» и «Котлована». При более глубоком анализе творчество Платонова - насквозь трагическое - цельно в своем напряжении постичь отношения мечты и реальности», но при этом «понятия «утопии» и «антиутопии» как-то чужды <...> внежанровому художественному мышлению Платонова, он не ищет баланса утопии и антиутопии» [Чаликова: 162-163]. Согласиться с обоими утверждениями нельзя, учитывая, во-первых, сложную природу утопизма Платонова, не позволяющую делать таких однозначных выводов, к каким приходит Э. Найман, во-вторых, то, что жанр, на наш взгляд, является основополагающей категорией для творческого сознания А. Платонова (подробнее см.: [Заваркина, 2015а]).
Существуют и другие определения жанра произведений писателя. Так, М. Золотоносов находит в творчестве писателя «какотопию» и называет А. Платонова «первым какореалистом» [Золотоносов: 88]. Какотопия - это разновидность антиутопии, дословно с греч. «какое; топое;» - плохое, злое место; страна зла6. На наш взгляд, целью Платонова было не изображение советской России как плохого, дурного, злого места, а реальное воспроизведение действительности 1920-1930-х гг. Социализм был надеждой и мечтой писателя, однако соблюдать политический и художественный баланс ему было сложно, отсюда все проблемы с цензурой, но, главное, - в произведениях писателя важен диалог, а не монолог, сомнение, а не уверенность. Произведения А. Платонова называли «пасквилем» на советскую действительность, хотя они, прежде всего, свидетельствовали о сложных и противоречивых исканиях Платонова-художника и Платонова-гражданина.
Нельзя согласиться и с другой распространенной концепцией творчества писателя, предложенной еще В. Васильевым, согласно которой в период написания повести «Эфирный тракт» (1926-1927) «умирал утопический писатель и рождался реалистический художник» [Васильев: 67], так как повести 1930-х гг. нельзя назвать антиутопиями или «чисто» реалистическими произведениями. Так, по мнению Д. А. Дьякова, в повести «Хлеб и чтение» Платонов «описывает утопию в становлении, ей всегда угрожают внешние силы хаоса и ее собственные внутренние противоречия. Писателя не интересует завершенная утопия как таковая» [Дьяков: 52]. По замечанию Х. Гюнтера, «в отличие от классических антиутопий, в которых идеальная стадия развития общества уже существует в готовом виде, утопическая структура в платоновских произведениях находится в становлении и одновременно в распаде» [Гюнтер: 9]. Это приводит к противоречию формы и содержания: О. Меерсон пишет о подсознательной «коррекции» писателем «собственного утопического мышления» через «язык»: так рождаются произведения «антиутопические <.. .> по форме и утопические (то есть социалистические) по содержанию» [Меерсон: 72].
Чтобы отразить «диалектику противодействующих тенденций» [Гюнтер: 11] внутри сюжетной структуры произведений Платонова, исследователи нередко употребляют термин «метаутопия», где греческая приставка «мета» означает некий «переход», «перемену состояния». Впервые этот термин предложил Г. Морсон в работе «The Boundaries of Genre: Dostoevsky's Dairy of Writer and the Tradition of Literary Utopia» (1981): «Исследуя творчество Достоевского, Морсон определяет термином «метаутопия» такой тип текста, который принципиально открыт и в котором утопические и антиутопические элементы, сталкиваясь, сосуществуют, и при этом ни один из них не доминирует. Утопия пародируется антиутопией, и наоборот. Морсон не упоминает Платонова в своей книге, но, пожалуй, именно платоновские тексты представляют собой наилучшую иллюстрацию понятия «метаутопия»» [Будин: 156]. По мнению П. А. Будина, от Достоевского Платонова отличает в первую очередь тот факт, что разрыв между утопией и антиутопией у него «немного больше <.. .> и отношение между этими двумя элементами не оставляет никакой возможности для диалога - здесь место для конфронтации» [Будин: 156]. «Метаутопиями» называет произведения Платонова В. Чаликова, несмотря на ее «внежанровую» установку восприятия текстов писателя [Чаликова: 162].
В последнее время появились исследования, посвященные анализу повести «Хлеб и чтение», в которых поднимается, в том числе, и вопрос о внутрижанровой типологии утопии у Платонова (см.: [Геллер, 2015, 2019], [Дьяков], [Казаркин], [Чубаров, 2012], [Каминский]). В монографии К. Каминского повесть «Хлеб и чтение» рассматривается в контексте некоего общего «нарратива об электрификации» в творчестве писателя с 1921 по 1931 г. [Каминский: 5]. При определении двойственной позиции Платонова в повести «Хлеб и чтение» исследователи также склоняются к термину «метаутопия». Так, Д. А. Дьяков, говоря о философии техники в творчестве писателя, указывает на возможный «метатехнологический дискурс» у Платонова как разновидность «метаутопии» [Дьяков: 50]. А. П. Казаркин употребляет в этом случае другой термин, не очень удачный, - «дистопия»: «Сюжет «Технического романа» - диалог утопии и дистопии, рассредоточенный на всех уровнях художественного мира, требующий изображения обыденности и не предполагающий гротескного укрупнения» [Казаркин: 120]. В отличие от Е. Замятина и Д. Оруэлла, чьи произведения, хоть и с определенными оговорками, можно назвать «дистопиями», где утопический мир с его негативными последствиями показан уже сформированным, у А. Платонова нет дистопий в прямом смысле этого слова.