Более точным термином, на наш взгляд, является термин «утопия-антиутопия», предложенный Х. Гюнтером: во-первых, он отражает полюса, между которыми балансирует творческое сознание Платонова, во-вторых, приставка «мета» в слове «метаутопия» размывает границы, так как имеет еще одно значение - «обобщенность», «абстрагированность». Кроме того, в произведениях Платонова, и здесь мы снова согласимся с Х. Гюнтером, лучше говорить не о «диалоге» утопии и антиутопии, а об их конфликте и противостоянии, что приводит «к парадоксальной смеси сатиры и трагичности» [Гюнтер: 11]. Е. Яблоков называет этот художественный механизм текстов Платонова «и так, и обратно»; он создает «эффект амбивалентного, «лирико-сатирического» авторского отношения к изображаемому» [Яблоков: 14].
Платонов признавался, что никогда не стремился быть сатириком7, тем более не писал пародий на советскую действительность, однако в повести «Хлеб и чтение» утопическое сознание воплощается в форме антиутопии, что приводит к амбивалентности смысла, к появлению внутренних антиномий, а значит - к противоречивости изначального замысла. Это проявляется в построении системы персонажей, особом типе сюжетной ситуации, в названии повести и эпиграфе. Конфликт утопии и антиутопии начинается в произведении с дуализма системы персонажей: как мужских образов (Душин и Щеглов), так и женских (Лида и старуха).
Семен Душин и Дмитрий Щеглов - два героя с разным подходом к жизни, технике и человеку. Душин мечтает построить в деревне электростанцию, способную не только давать бесперебойно свет в избы, но и помогать крестьянам в мелиоративных мероприятиях. Казалось бы, в его мечте нет ничего утопичного: подобные проекты воплощались по всей Советской России и вполне удачно. Сам Платонов часто говорил о себе: «Я человек технический»8, а его многочисленные патенты на изобретения свидетельствуют о том, что интерес писателя к технике и ее участию в построении будущего общества был вполне реалистичным. Однако надежды, которые связывал
Платонов с электрификацией, не столько технические, сколько метафизические: «..электрический свет и электрический двигатель не только дадут нам вечный день и хлеб, но дадут и новую человеческую товарищескую душу»9. Как пишет К. Баршт, «энергетику Платонов считал сверхнаукой, предлагая для нее название «электрология»» [Баршт: 76]. В статье «Электрификация деревень» А. Платонов употребляет слова «электрификация» и «коммунизм» в одном ряду, как бы подтверждая известные слова Ленина: «Коммунизм - это есть советская власть плюс электрификация всей страны». При этом Платонов подчеркивает, что «за границей давно знают и электрификацию, и коммунизм, но знают в мозгах, не дальше, мы же изменяем землю, мы даем жизнь мертвым мыслям, у нас электричество горит в хатах, а не в фантазии»10. Возвращаясь к этой теме через десятилетие в повести «Хлеб и чтение», Платонов смотрит на проблему уже иначе. Да, не всякая мечта является утопией: в истории технического прогресса мы наблюдаем, как мечты нередко становятся реальностью. Однако надежда писателя на то, что повсеместное распространение электричества приведет в конечном итоге к улучшению нравственного состояния человека, были утопичны, в чем Платонов признавался в 1934 г. в статье «О первой социалистической трагедии»: «сам человек меняется медленнее, чем он меняет мир. Именно здесь центр трагедии. <...> Социализм можно трактовать как трагедию напряженной души, преодолевающей собственную убогость, чтобы самое далекое будущее было застраховано от катастрофы»11.
Герои Платонова мечтают о том времени, когда техника, природа и человек будут пребывать в гармоничных отношениях, помогая друг другу в преодолении всеобщей энтропии. Именно поэтому Платонова интересует не только проблема взаимоотношений человека и природы, но и человека и техники. По мнению Д. А. Дьякова, если «в ранних текстах Платонова представлена своего рода технодицея», то «в более поздних картина отношений человека и техники усложняется: происходит возвращение к человеку как к главной ценности мироздания» [Дьяков: 50], но при этом «к человеку Платонов более требователен, чем к технике» [Дьяков: 56]. Техника в произведениях писателя оказывается включенной в антропологическую картину мира и приобретает человеческие черты. Знаменательно, например, что в самом начале повести «Хлеб и чтение» мы видим изображение паровоза, на котором прибывают герои, как живого существа: он «измучен», «походил немного на человека», а в конце пути «умирает» (887). Что же касается человека, то он, наоборот, у Платонова часто превращается в машину, без души и сочувствия. На этом опасном пути и находится один из главных героев с парадоксальной, на первый взгляд, фамилией «Душин». Масштаб цели Душина, а также средства ее достижения приводят к тому, что реальность начинает «ускользать» от героя. В начале повести он в духе времени считает, что именно «от электричества в соломенной грустной избушке, может быть, начнется весь социализм» (889), однако постепенно Душин смиряется с мыслью, что в этой борьбе за будущее счастье придется «истратить без жалости в бою и в труде одно или два поколения» (932), что не только характеризует его собственную утопию как «любовь к дальнему»12, но и вводит в произведение традиционный для Платонова мотив строительной жертвы.
Для сознания Душина характерен «принцип надежды», который является основным принципом утопического мышления (см. об этом: [Блох]). Он мечтает «превратить» эту «надежду в вещество» (889), в том числе в электричество. Мотивировкой его действий станут две встречи: с Лидой Вежличевой, в которую он влюбляется, и со старухой в сцене крестного хода. Два центральных женских образа выстроены в повести по традиционному для Платонова принципу контраста-сближения: молодое, теплое, растущее тело Лиды (899) противопоставляется старому, остывшему, уменьшающемуся телу старушки (898-899). По мнению В. Шенталинского, образ старухи-труженицы в повести есть не что иное, как образ матери-земли, а народ-сирота (какими предстают крестьяне в произведении) - «главное художественное открытие Платонова» [Шенталинский: 291-292]. Добавим, что старушка несколько раз сравнивается с ребенком: она «ростом с ребенка» (898), у нее «детские мелкие ноги» (899), она «как восьмилетняя девочка» (899). В повести «Хлеб и чтение» образ старухи-ребенка связан не только с образом народа-сироты, но и с образом народа-ребенка, одинаково нуждающегося и в спасении, и в Отце (позже этот образ возникнет в повесть «Джан»). В какой-то степени снимает контрастность двух женских образов беременность Лиды (она носит в себе «початок ребенка» (919)).
Противопоставление образов Лиды и старухи согласуется в повести с главной проблемно-тематической оппозицией, выведенной на уровень заглавия, - «хлеб / чтение», в результате чего оппозиционность последней снимается13. Говоря о Лиде, повествователь больше делает акцент не на том, что она голодает, а на том, что она не очень умна и не хочет учиться (908). В образе старухи, наоборот, обращает на себя внимание ее усохшее от голода тело. Таким образом, обе героини, несмотря на явные контрастные черты, являются единым целым для мотивации дальнейших действий Душина по осуществлению мечты дать народу с помощью электричества и чтение (просвещение), и хлеб, в которых народ одинаково нуждается. Как утверждают Н. Малыгина и И. Матвеева, «вопрос о том, что важнее - хлеб или чтение, материальное или духовное, был в те годы далеко не праздным, по мнению Платонова, первое невозможно без второго» [Малыгина, Матвеева: 556]. И. Чебаров же, наоборот, считает, что ко времени написания повести «свою первоначальную идею о том, что сначала надо провести электрификацию, а уже потом ожидать рождения великой пролетарской культуры, Платонову пришлось серьезно корректировать» [Чебаров, 2010: 99]. Подобная противоречивость восприятия одного и того же текста А. Платонова также свидетельствует о конфликте утопии и антиутопии в поэтике повести.
Платонов вводит в повествование два сатирических образа: заведующего комитетом партии Чуняева и председателя сельсовета деревни. Учитывая сложное отношение Платонова к сатире, о чем говорилось выше, можно сделать вывод, что именно эти образы важны для уточнения авторской позиции в произведении. И Чуняев, и председатель сельсовета выражают ту же идею, что и Душин, только пародийным способом: первый - смешными лозунгами, второй - нелепыми стихами. После того как Душин рассказывает Чуняеву свой план электрификации деревни, тот восторженно вторит главному герою: «Пускай рабочий класс поработает с миросозерцанием, а не с балдой, пускай электричество-сволочь теперь помучается» (890). Он и известную фразу редуцирует так, что получается комический эффект (который, кстати, присутствует и в словах Ленина, герой лишь подчеркивает его): «...сделаем электричество, и весь коммунизм готов» (890). В его словах слышится пародия как на утопию Н. Федорова, так и на марксистскую философию: «Мы дознаемся с точностью, откуда человек произошел: от обезьяны или еще хуже! Мы всех мертвецов выкопаем, самого ихнего начальника Адама найдем, на ноги его поставим и спросим, ты откуда явился жить, либо Бог, либо Маркс <.> Если скажет правду, Еву ему воскресим, а нет - будем перевоспитывать» (891).
Председатель сельсовета облекает идеи Душина в нелепые стихи: «Не время сна, не время спать, пора весь мир уж постигать и мертвых с гроба поднимать» (900). Мотив строительной жертвы звучит в его устах как жестокая насмешка: «Пускай наука только каплю даст, мы выжмем море туловищем масс!» (902). Уложив спать голодных детей, он сам засыпает «со счастливым лицом» (904), а наутро, не успев открыть глаза, снова размышляет оптимистичными стихами: «Пора не только жизнь страдать, но также хлеб во рту жевать» (904). Права О. Меерсон, обнаружившая у Платонова принцип «неостранения» в противовес «приему остранения» (В. Шкловский): если «остранение показывает обыденное как незнакомое», то «неостранение - это отказ признать, что незнакомое или новое необыкновенно, причем сам этот отказ <.> часто приобретает вопиющие формы и <...> никогда не бывает эстетически нейтрален» [Меерсон: 8]. Подобное «неостранение» у Платонова происходит и с «серьезными» вещами, такими, как смерть или насилие [Меерсон: 86]. Важна и функция «не- остранения» - «вовлечение читателя в нравственную ответственность за происходящее в произведении, включая мнения и поступки героев, то есть за то, что именно он, читатель, счел нормальным и на чем, таким образом, попался» [Меерсон: 9-10]. Иными словами, сцена, где наличествует явный диссонанс между засыпающими голодными детьми и счастливым отцом, сочиняющим нелепые стихи, - явный пример «неостранения» трагического в поэтике произведения. Трагическое воспринимается здесь как данность, с которой приходится жить. Именно сатирический момент (стихи) делает трагедию нормой, но только еще более чудовищной.
Несмотря на свой «принцип надежды», Душин боится, что все его действия будут напрасны и «наука увидит, в конце концов, что мир состоит из одних вопросов» (891). Именно поэтому он мечтает о таком времени, когда «всемирно-историческая истина», «фактическая, вещественная и прочная», будет «заперта» (как бы «задушена», если отталкиваться от семантики фамилии героя) в «вечном складе» (919). Душин и свою любовь заключает в темнице: материализованным знаком этого плена является сторожевая тюремная башня, в которой какое-то время проживают Душин с Лидой и которую повествователь называет «тюремной квартирой» (911). Фамилия героя «говорящая» и амбивалентная одновременно: не только от слов «душить» и «душно», но и от слова «душа»: ведь он готов пожертвовать своей жизнью и своим личным счастьем ради будущего счастья других. Поэтому и восприятие героя в исследовательской литературе «двоится». Еще В. Шенталинский, сравнивая рассказ «Родина электричества» и повесть «Хлеб и чтение», пришел к выводу, что в повести, в отличие от рассказа, «авторское «я» <...> разделено между двумя главными героями - Душиным и Щегловым, и никто не владеет истиной, все ее только ищут», что Душин - это «взгляд» Платонова «на себя - прежнего, фанатичного, даже безжалостного в стремлении к идеалу» [Шенталинский: 287]. По мнению А. П. Казаркина, Душин - «тип положительного героя соцреализма, овеществляющий душу, ожесточается и нравственно деградирует» [Казаркин: 110]. И. Чебаров считает, что «изъян Душина состоит в том, что внутри собственного машинного мифа он сам невольно автоматизировался» [Чебаров, 2012], а реальными прототипами Душина называет Богданова и Гастева, а также отмечает важную роль идей Пролеткульта в контексте произведения. Нам ближе точка зрения, представленная в комментарии к публикации повести в Собрании сочинений А. Платонова: «Душин - автобиографический персонаж. Он изображен автором с большой симпатией и вместе с тем с иронией» [Малыгина, Матвеева: 557].
Если Душин находится в плену собственных иллюзий, то его товарищ Щеглов олицетворяет внутреннюю свободу, недаром он сравнивает пение птиц с «голосом свободы» (905). Фамилия «Щеглов» также наполнена амбивалентыми смыслами: с одной стороны, «птичьи» коннотации ассоциируются со свободой, с другой - важен тот факт, что, во-первых, щеглы живут и в неволе, а во-вторых, то, что одна рука (крыло) у героя недействующая, а значит, он не способен летать / мечтать / парить в облаках, как Душин. Образ птицы, не способной летать, может символизировать как ограниченность человека в возможности реализовать мечту, так и «заземленность» реализма Щеглова: именно он находит более экономный вариант проведения в дома электричества. Кроме того, Дмитрий Щеглов не разделяет позиции Душина о необходимости «истратить» «одно или два поколения» (932) для будущего счастья, и видит страшное «истощение людей во взаимной истирающей суете» (889); ему не нравится «гордость Душина, стремившегося к абсолютному техническому завоеванию всей вселенной» (924).
Образы главных героев, как и женские образы, выстроены по принципу «контраста-сближения». Их противопоставление можно увидеть на примере разного отношения к Лиде Вежличевой. Вообще, способность любить становится у Платонова важной характеристикой человека: писатель «полагает, что проблема любви и проблема техники находится не просто в ассоциативной связи, а взаимно обусловливают друг друга, не решаясь по отдельности» [Чебаров, 2012]. Так, Душин сначала пугается стихийности своего чувства к Лиде: любовь и женщина являются для него загадкой, которую он не в силах разгадать; однако позже герой начинает относиться к Лиде утилитарно, используя ее тело для удовлетворения своих мужских потребностей. Любовь отвлекает Душина от написания книги, Щеглову же, наоборот, не нравится шум поездов за окном, потому что он мешает «тишине его разговора» с девушкой (907). Несмотря на попытки Лиды сблизиться с Щегловым, между героями ничего не происходит - возможно потому, что Щеглов воспринимает Лиду не как женщину, а как «ангела на церковной стене» (908), как «святыню» (913). Щеглов относится к Лиде как к матери будущего ребенка: знаменательно, что он знает о беременности Лиды, а Душин, отец, нет. Писатель буквально воплощает идею своих статей воронежского периода о двух типах отношения к женщине: как к «полу» и как к «матери», - это противопоставление возникло у молодого Платонова после знакомства с книгой О. Вейнингера «Пол и характер» (1902). Но, в отличие от Вейнингера, ненавидящего женщину, Платонов возвышает образ матери, которая становится почти тождественной Богоматери и даже превосходит образ Христа: родив в мир Сына, она, по мнению писателя, искупает грехи человечества, ибо «есть живое, действенное воплощение сознания миром своего греха и преступности»14.