Всероссийский государственный университет юстиции; профессор, Российский институт театрального искусства 115184, Россия, г. Москва, ул. Большая Татарская, 7
"Великий ледоход русской мысли": складывание двух традиций отечественной философии
Красиков Владимир Иванович
доктор философских наук
главный научный сотрудник
Аннотация
дискуссия интеллектуальный коллинз эволюция
Задача настоящей статьи заключается в рассмотрении динамики противостояния двух фракций отечественной мысли в 30-40 гг. XIX в.: основных "площадок" и наиболее заметных (фокусных) дискуссий, в ходе которых и выявились всем сейчас известные лидеры, их основные идеи. Соответственно, ее объектом является общественно-мировоззренческое столкновение, имевшее место в указанное время, а предметом исследования - интрига и структура этого столкновения, образовавшая две противостоящие группы с диаметрально-разными теоретическими платформами, ставшие непреходящими персонажами российской интеллектуальной сцены. Методология, применяемая здесь, опирается на идеи теории "интеллектуальных эволюций" Р. Коллинза: поле интеллектуального внимания, фокусные дискуссии, расцвет творчества через оппозиции и соперничество. Как полагает автор, исследуемое теоретическое столкновение впервые разделило интеллектуалов двух столиц на группировки, которые сформировали свое устойчивое самосознание, обзавелись исторической генеалогией, выдвинули символы своего группового единства, озаботились преемственностью и поддерживали линию противостояния вплоть до наших дней. Новизна исследования заключается в рассмотрении динамики фракциогенеза в контексте специфики трех разных дискуссионных площадок того времени: светских салонов, университетских курсов и "журнальных войн".
Ключевые слова: славянофильство, западничество, поле интеллектуального внимания, фокусные дискуссии, журнальные войны, творчество через оппозиции, фракциогенез, радикалы и умеренные, площадки дискуссий, российское самоопределение
Abstract
The goal of this article consists in examination of the dynamics of confrontation between two fractions of the Russian thought in the 1830's - 1840's: major “platforms” and most noticeable (focal) discussions, during the course of which have been discovered the publicly known leaders and their main ideas. The object of this article is the social and ideological clash that took place during this timeframe, while the subject is the intrigue and structure of this clash, which had formed the two opposing groups with the diametrically different theoretical platforms that have become the permanent characters of the Russian intellectual stage. The applied methodology leans on R. Collins' theory of "intellectual evolutions": the field of intellectual attention, focal discussions, and bloom of creativity through the opposition and rivalry. As the author believes, the examined theoretical collision for the first time has divided the intellectuals of two capitals into the groups, which formed their own stable consciousness, acquired historical genealogy, put forward the symbols of their group unity, dealt with succession, and supported the line of confrontation even up until now. The scientific novelty of the study lies in reviewing the dynamics of fraction genesis in the context of specificity of the three different discursive platforms of that time: secular saloons, university courses, and "journal wars”.
Keywords: fraction genesis, creativity through oppositions, journal wars, focal discussions, field of intellectual attention, Westernism, Slavophilism, radical and moderate, discussion areas, Russian self-identification
Во второй половине 30 гг. - первой половине 40 гг. XIX в. [1,354] в отечественном интеллектуальном сообществе происходили события, приобретшие - в последующей перспективе - судьбоносный характер. Они впервые разделили интеллектуалов двух столиц на группировки с разными философскими и историософскими доминантами. Эти группы или фракции сформировали свое устойчивое самосознание, обзавелись исторической генеалогией, выдвинули символы своего группового единства, озаботились преемственностью и поддерживали линию противостояния вплоть до наших дней. Противостояние, впервые оформившееся концептуально в это время, стало ключевым для последующей истории российского интеллектуального сообщества, определив основные его паттерны.
Задача настоящей статьи и заключается в рассмотрении динамики этого противостояния: основных "площадок" и наиболее заметных (фокусных) дискуссий, в ходе которых выявились всем известные лидеры и их основные идеи. Соответственно, ее объектом будет общественно-мировоззренческое столкновение, имевшее место в российском обществе указанного периода, а предметом исследования - интрига и структура этого столкновения, создавшего две противостоящие фракции с диаметрально-разными теоретическими платформами.
Методология, применяемая здесь, опирается на идеи теории "интеллектуальных эволюций" Р. Коллинза: общее поле интеллектуального внимания, фокусные дискуссии, расцвет творчества через соперничество различных позиций.
Люди, ставшие главными фигурантами предстоящих событий, не появились из ниоткуда. Все они уже ранее, в студенческом еще возрасте, отметились тем, что активно участвовали в первых, так сказать "философских кристаллизациях", кружках молодых людей для совместного чтения, обсуждения, разбора произведений Канта, Фихте, Шеллинга, Гегеля и Окена.
Это "Общество любомудрия" (1823-1825 гг.) или кружок Д. Веневитинова, куда входили все ведущие впоследствии славянофилы (И. Киреевский, А. Кошелев, С. Шевырев, М. Погодин, А. Хомяков и др.) и кружок Н. Станкевича (1831-1839), в котором были замечены В. Белинский, М. Бакунин, М. Катков, Ю. Самарин, Т. Грановский и др. Сюда же отчасти можно отнести и более политизированный кружок А. Герцена и Н. Огарева (1831-1834).
Кружки эти имели важное значение предварительного структурирования концептуальных интересов идейных лидеров двух будущих групп. "Любомудры" разрабатывали первый прообраз платформы славянофилов с их тяготением к шеллингианскому тотализму и органицизму. Кружок же Станкевича был ориентирован более широко - на весь корпус классической немецкой философии и стал впоследствии общим резервуаром для обеих фракций. Потому можно определенно говорить об общем инициирующем влиянии "истинной, небесной философии" (В.Ф. Одоевский) [2,94] на будущее "ментальное устройство"отечественной мысли. Постепенно здесь даже сложилась некая "фракционная приватизация" главных фигур классической немецкой философии: Шеллинг стал душой и символом славянофилов, Гегель - западников. Кант же - вечный камень преткновения, неудобный для обеих "партий".
Вплоть до рубежа XIX-XX вв. провоцирующей, активной и ведущей стороной в спорах являлись "западники". В основном они же и побеждали, были кумирами радикальной молодежи. В условиях постоянно возводимых властью барьеров на пути проникновения идей с Запада, гонений на либеральные и социалистические взгляды, позиции "европеистов" были по умолчанию "прогрессивными" и "оппозиционными". На их стороне было, как правило, и общественное мнение, чем они всегда, и часто неумеренно, пользовались. Славянофилы ("славяне"), даже при всей их оппозиционности и искренности, объективно имели больше точек соприкосновения с официальными "самодержавием, православием и народностью" и воспринимались потому публикой вяловато и с изрядной долей недоверия. "Европеисты" же часто и охотно использовали в борьбе такой прием - обвинение в связи с властями и "доносительстве". Это отмечал позднее и Достоевский, говоря о том, что общество страстно сочувствовало западникам, разделяло все их ошибки и увлечения, напротив, славянофильство постоянно принимали за маскарад. Славянофилы вошли в фавор лишь в начале XX в., когда вектор общественного внимания интеллектуальной публики сместился - от материализма, позитивизма и атеизма в сторону религии и идеализма.
Какие же темы были в фокусе дискуссий, развернувшихся между этими "общественными партиями"? Яростно обсуждались вопросы национальной самоидентичности и космополитизма, сопоставлялись своеобразие культурных троп в истории и единство человеческого рода, ставилась проблема аутентичной религиозности - для отдельного человека и народа.
Почему мы называем их "фокусными"? Кним, как в фокус, стягивалось внимание образованной и общественно активной публики того времени, их же участников можно назвать "привилегированными спорщиками", т.е. людьми, имевшими авторитет, влияние на умы и формирование мнений своих современников. В подобных дискуссиях формируются и сами спорщики - в своих, позднее известных, позициях и репутациях.
Изначально, свидетельствовал А. Герцен, "партий" не было, имелись, скорее, "оттенки", еще даже не "мнения" [1,345]. Настоящие поляризации возникли в итоге столкновений, происходивших на 3 дискуссионных "площадках": в светских салонах, на лекциях в университетах и, самое главное, на журнальных страницах. Можно представить их в виде как бы расширяющихся кругов публичности: от весьма ограниченного круга спорщиков в салонах - к более широкой и демократической аудитории в стенах университетов, вплоть до максимально возможного в те времена журнального "интеллектуального подиума" среди тысячных масс читателей.
Вероятно, самое трудное, устное, "лицом-к-лицу", интеллектуальное соревнование принципов, аргументаций, образов и лозунгов происходило на первой из "площадок" - между восходящими звездами будущих фракций. Залогом победы здесь являлись такие качества как несокрушимая убежденность в своей правоте, точность формулировок и яркость сравнений, энтузиазм, решительность и беспощадность к оппонентам. В противоположность античным образцам полемической философствующей взвешенности и умеренности, утверждается тип бойцаиобязательнорадикала. И впоследствии в интеллектуальной российской среде подобные пламенные трибуны и будут затем доминирующими фигурами, отличающимися друг от друга лишь мерой радикализма.
Так В. Белинского описывали как "смутителя московской жизни", бесцеремонного, экзальтированного человека с беспощадной крайностью воззрений и желчным сарказмом. А. Герцена характеризовали как непокорного и неуживчивого, едкого и изворотливого человека, который обладал "хищническими способностями ума" [3,128-129]. А. Хомякова называли "закалившимся старым бретером диалектики", "беззастенчивым софистом и шарлатаном". Историк С. Соловьев описывает его как низенького, сутуловатого, "черного человечка", с длинными черными косматыми волосами и с "цыганскою физиономиею", как самоучку с блестящими дарованиями, "способного говорить без умолку с утра до вечера" и в споре "не робевшего ни перед какою уверткою, ни перед какою ложью", выдумать факт, процитировать место писателя, которого никогда не бывало - "Хомяков и на это был готов" [4,167].
А. Герцен вспоминал, что подобные мировоззренческо-философские споры проходили в салонах (П. Чаадаева, Д. Свербеева, А. Елагиной) - по 2-3 раза в неделю. Споры сопровождались многочисленными болельщиками и болельщицами, приезжавшими "как встарь ездили на кулачные бои или в амфитеатр" и засижившимися там до 2 часов ночи, [1,447]. Такие, своего рода умственные турниры, многочасовые дискуссии явились, похоже, прелюдией журнальной полемики, которая затем и сформировала четкие фиксированные дефиниции и платформы.
Более демократической площадкой споров было публичное университетское пространство. Здесь противоборствовали два профессора, каждый из которых собирал обширные аудитории "дам всех возрастов, профессоров, студентов, статских, военных". Первым бросил перчатку западник Т. Грановский, прочитавший в 1843-1844 гг. курс лекций по истории средних веков, в которых провозглашал "общечеловеческие идеи" либерализма [5]. Подобные штудии, тем более с диссидентским содержанием и на эзоповом языке, произвели почти феерический эффект. А. Герцен описывает, что все были как будто "в каком-то опьянении, дамы махали платками, другие бросались к кафедре", жали Т. Грановскому руки, "требовали его портрета", кричали "сквозь слезы «браво! браво!»" [1,423]. В следующем учебном году ему ответил лекциями по истории русской словесности - в патриотически-полемическом, антигегелевском и антизападническом ключе, славянофил С. Шевырев. Опровергая западнический взгляд на прошлое России, он показал вековые корни русской литературы [6] и успех его лекций был столь же впечатляющ, как и у Грановского.
Все же салонные и лекционные площадки имеют ограниченный круг воспринимающих. Другое дело - публикации в газетах и журналах. Лишь избранные могут прийти в светский аристократический салон, на лекцию - люди, склонные к размышлениям, а вот журналы, книги и газеты проникали в читающую публику всех сословий, создавая большую известность литераторам и философам, особенно в обществе, практически лишенном демократических свобод и гражданских возможностей. Соответственно, в описываемое николаевское время, "подавленность всех других сфер человеческой деятельности бросала образованную часть общества в книжный мир" [1,444].
Осенью 1836 в подобном "книжном мире" произошло нечто ошеломляющее и беспрецедентное, вызвавшее общественный шок. В фокусе широкого внимания очутилось концептуально-мировоззренческое и историософское произведение [7]. Ведущие интеллектуалы не смогли сразу найти внятного ответа, а власть вообще дискредитировала себя явно неадекватной реакцией на статью: арест и ссылка редактора Н. Надеждина, отставка цензора А. Болдырева и "высочайшее" объявление П. Чаадаева сумасшедшим. Причем император был не в одиночестве. Такую же шоковую реакции мы встречаем и у радикала А. Герцена, пребывавшего в то время в ссылке в Вятке. Читая знаменитый №15 "Телескопа" за 1836 год, пишет он, "я боялся, не сошел ли я с ума". Столь же эмоциональными были и отклики А. Пушкина, Н. Надеждина, В. Одоевского - обида на обвинения русских в историческом ничтожестве. "Проклятая чаадаевщина" - таков был вердикт будущих славянофилов (А. Хомяков, И. Киреевский), а также идеологов официальной "народности" и церковных кругов.
Нельзя сказать, чтобы были новы сами по себе чаадаевские идеи: резко критическая оценка истории и роли России среди других народов - вследствие исконного деспотизма, отсутствия уважения человеческого достоинства, застоя в умах, религии и нравственности. Воздействовали на людей скорее не умозрительные аргументы или метафизические доказательства, а доверительность прямого обращения, неподдельное непонимание происходящей исторической несправедливости, отчаяние безысходности и страстная проповедь недостижимого идеала. В итоге, "глас вопиющего в пустыне" был услышан. После этого излишни стали полутона и экивоки, поляризация взглядов и мнений пошла в стремительном темпе.
Этот "выстрел в ночи", как назвал "философическое письмо" А. Герцен, настиг, прежде всего, тех, кто до глубины души возмутился его содержанием, заставив их всерьез продумать не только опровержения, но и позитивный ответ. И некоторое время спустя эмоциональные реакции сменились первыми программами славянофилов: статьей А. Хомякова "О старом и новом" (1839) [8] и откликом на нее И. Киреевского: "В ответ А. С. Хомякову" [9]. Они не предназначались для печати и их тексты не увидели свет при жизни авторов, а ходили в списках. В отличии от статьи К. Аксакова "Об основных началах русской истории", появившейся в печати в том же году (1839) [10].