"Летописец" этих времен, А. Герцен отмечает, что славянофилы "начали официально существовать с войны против Белинского", который "их до дразнил до мурмолок и зипунов" [1,345]. "Журнальная война" 1841-1846 гг. между радикалами-западниками под водительством "неистового Виссариона" и радикалами-славянофилами во главе с С. Шевыревым и стала следующей фокусной дискуссией.
Она ознаменовала собой углубление и диверсификацию взглядов и отличий. Столкновения по поводу "Письма" П. Чаадаева сформировали две большие сильные, но во многом аморфные фракции в поле интеллектуального внимания публики обеих столиц. "Война журналов" привела к их дроблению уже на четыре позиции и гомогенизации по мировоззренческому содержанию каждой из них.
Главы "партий" были отъявленными радикалами, которых упрекали даже их же соратники за экстремизм и ненависть к противникам. Впрочем, радикалы были и нужны, чтобы своей резкостью, непримиримостью и ригидностью лучше всего выразить позицию, убрать полутона, нерешительность и сформулировать контрастные отличия. Объективно, тем самым, они способствовали повышению продуктивности споров и выходу на качественно новые уровни интеллектуальной полемики.
Никто не будет отрицать интеллектуальную значительность и общественное значение В. Белинского. Его отличали искренняя преданность гуманистическим идеалам, самоотречение, проницательность в открытии литературных дарований. И, наряду с тем, крайнее непостоянство и резкость, губившие часто все то, что он сам же сеял. Наступательность и игра на обострение в отношениях между фракциями - были его фирменным стилем. Многие будущие великие писатели - Н. Гоголь, И. Тургенев, Ф. Достоевский, Д. Григорович - были открыты им и объявлены надеждой русской литературы. Затем им же они были и низвергнуты с литературного пьедестала, поскольку проявили самостоятельность, отказывались следовать общественному курсу В. Белинского.
Симметричные черты радикала, склонного к непременной карикатуризации оппонента и даже его демонизации, мы можем встретить и у С. Шевырева. Так его излюбленной идеей была, например, столь знакомая и нам, мысль о "гниении Запада", которую он выражал в довольно зловещих метафорах. Он сравнивал Запад с человеком, "носящим в себе злой, заразительный недуг". "Мы целуемся с ним, обнимаемся, делим трапезу мысли, пьем чашу чувства -- и не замечаем скрытого яда в беспечном общении нашем, не чуем в потехе пира будущего трупа, которым уже пахнет" [11].
Однако, не все было так плохо. Другие участники противостояния часто относились по-иному, с симпатией, к своим, как они выражались, "друзьям-врагам". Они стремились найти общее и объединяющее, а не акцентировать различия. А. Герцен вспоминает вечер после завершения чтений лекций Т. Грановского в 1845 г., когда выдающиеся люди из обеих партий собрались на объединительный обед, на котором говорилось много хорошего. Имевшие место эти и другие подобные попытки все же закончились ничем, атмосфера взаимной вражды, наветы, подозрения и обвинения, оказались сильнее, в итоге победил курс на радикализацию противостояния и разрыв личных связей. Причем у Т. Грановского и И. Киреевского противостояние чуть было не дошло до дуэли [12].
Журнальный строй славянофилов включали в себя: "Москвитянина", "Русскую беседу", "Сельское благоустройство", газеты "Молва" и "Парус" (в конце 50 гг.). Основные медийные "редуты" западников в 40 гг.: "Отечественные записки" и "Современник".
Журнальная война шла в течение 4-5 лет. Ее эпицентром были оценки творчества писателей и поэтов, принадлежащих, соответственно, этим разным лагерям. В ценностно-мировоззренческой шкале В. Белинского подлинно народными и прогрессивными считались те писатели, которые живописали о бедствиях народных под гнетом самодержавия. Таковыми почитались Н. Гоголь, Н. Некрасов, Ф. Достоевский, Д. Григорович, И. Тургенев и др. Главой "натуральной школы" - прогрессивного литературного направления был "назначен" сначала Н. Гоголь. Он же затем и стал яблоком раздора. Противники В. Белинского - реакционеры, которые не только преступно любят российскую старину, обычаи и традиции, но скрыто потворствуют, а то и доносят властям, стоят на страже деспотизма (памфлет "Педант" о С. Шевыреве).
В пику "европеистам", главным злом духовной жизни России славянофилы полагали "мертвенную петербургскую литературу", возглавляемую В. Белинским, уличая ее в низкопоклонничестве Западу и атеизме. Молодые литераторы, привечаемые В. Белинским, неумеренно захваливаются, им создаются особые, "тепличные" условия, на деле же они отмечены вовсе не талантом, а скорее политически "подкованы", умеют потакать идеологическим пристрастиям своих лидеров. Подлинно народными и патриотичными писателями считались Н. Языков, К. Аксаков и особенно Н. Гоголь, перешедший в консервативный лагерь.
Н. Гоголь к тому времени стал предметом борьбы между двумя "партиями", каждая из которых давала свою интерпретацию "Мертвым душам" и считала его "своим". И когда Н. Гоголь недвусмысленно определился ("Выбранные места из переписки с друзьями"), это произвело на В. Белинского крайне удручающее воздействие. История завершилась скандалом - в виде "Письма к Гоголю" [13], в котором находящийся при смерти В. Белинский, проклинает и Н. Гоголя, и тираническую власть вместе с продажной церковью. Лишь за чтение подобного письма, как известно, приговаривали к казни и каторге.
В итоге, к началу 40 гг. XIX в. приобрели отчетливые очертания две большие фракции, представлявшие собой группы наподобие некоего "рыцарского братства", "воюющего ордена, который не имел никакого письменного устава, но знал всех своих членов" [3,146]. Люди внутри этих объединений были спаяны между собой общностью происхождения, социального положения, жизненного стиля и дружескими, личностно-эмоциональными связями.
Западники дислоцировались в основном в космополитичном Петербурге с его канцеляриями, присутственными местами и министерскими коридорами. Их объединяли более демократические, эгалитарные ценности, были в чести интеллект, честолюбие и целеустремленность. Наряду с разночинцами встречались и весьма богатые люди (А. Герцен, Н. Огарев) и Рюриковичи (М. Бакунин). Штаб-квартирой славянофилов была Москва - тихая заводь университетов, ученых и вольного московского барства с его развитыми семейно-родовыми началами. Главными ценностями считались верность традициям, хорошее происхождение и воспитание, честь и близость к народным истокам. В этом отношении они являлись более сплоченной и гомогенной в социальном и культурном отношении группой, где были сильны позиции богатых высококультурных родовитых дворян, связанных к тому же между собой родственными (Аксаковы, Киреевские и Хомяков) и дружескими связями.
Партию славянофилов возглавляли лидеры-теоретики, рожденные как в первом (И. Киреевский, А. Хомяков, С. Шевырев и М. Погодин), так и во втором (Ю. Самарин и К. Аксаков) десятилетиях XIX в. Вокруг них группировалось много видных гуманитариев того времени. Здесь присутствовали литераторы: Ф. Тютчев, Н. Языков, А. Кошелев, А. Островский, А. Григорьев, И. Аксаков, В. Даль, С. Аксаков, историки, собиратели фольклора и языковеды: Ф. Буслаев, П. Киреевский, В. Григорович, И. Срезневский, М. Максимович, Д. Валуев, И. Беляев, А. Гильфердинг, О. Бодянский и др.
Подобные "братства" серьезно напоминали тайные общества и вызывали законное подозрение властей. Потому под негласным наблюдением были не только западники, часто подвергавшиеся преследованиям (ссылкам, арестам, потом и каторге со смертной казнью), но и ранние славянофилы.
Историко-философские корни славянофильской концепции можно усмотреть как в восточной патристике, так и в западноевропейском иррационализме, романтизме первой половины XIX в. Можно согласиться с С. Хоружим [14] в характеристике ретроутопии И. Киреевского и А. Хомякова как взаимодополняющего сочетания диахронии (оппозиция "Старое - Новое", древний и современный общественный уклад в самой России) и синхронии (оппозиция Россия - Запад).
Концептуальные метафоры "волящего разума" и "живознания" - в характеристике особенностей отечественного отношения к действительности - противополагались как действенная альтернатива односторонней аналитической рассудочности западного рационализма, утратившего душевную цельность. Лишь духу - в его живой целостности сопряжения ума, чувств, воли и веры - дается полная и высшая истина, обеспечивающая истинное и полное познание. Историческая миссия русского народа состоит в сохранении первоначальной незамутненности христианства - в истинной вере, пришедшей на Русь из чистейшего источника восточной церкви, где и пребывает этот искомый дух. Самобытная народная нравственность, основанная на любви, державности и соборности, взлелеяна всем предшествующим развитием православия и традицией общинного уклада [15].
Эти же самые характеристики комментировались западниками в совершенно ином, не в умиленном, а в критическом духе. Это следствие пассивного, восприимчивого, женственного характера славян, которые нуждаются в стимулировании извне, в неком идейном руководстве. Славянофилам вменяли реакционность, тягу к отжившему, напускную, маскарадную "любовь к народу".
И у "европеистов" были на это определенные основания. К примеру, фанатичная последовательность К. Аксакова доходила до комизма [16], он стал носить реконструированную им как бы старинную русскую одежду: "в бороде, рубашка сверх панталон и в мурмолке и терлике". А. Герцен сообщает, что это был "фантастический костюм", вызывавший недоуменные взгляды на улице, острослов П. Чаадаев называл его "персиянским".
Вспоминая прошлое, славянофил А. Кошелев поясняет позиции своей партии, говоря, что полным наветом было приписывание им желания "воскресить древнюю Русь". Они также не собирались всех "окрестьянить". Скорее они искали "в этом первобытном русском человеке" исконные, как бы мы сказали, "национально-культурные" и "культуртрегерские" черты: "что именно свойственно русскому человеку, в чем именно он нуждается и что следует в нем развивать" и они были не против нововведений, а против тех, которые неуместны для нас. А. Кошелева не устраивает прозвище "славянофилы", он полагал адекватнее термины "туземники" или же "самобытники" [17].
Западники также имели в своем составе выдающихся людей: В. Белинского, П. Чаадаева, К. Кавелина, А. Герцена, Т. Грановского, Н. Огарева, В. Боткина, А. Дружинина, И. Тургенева, И. Гончарова, Д. Григоровича, И. Панаева и др.
Причем западники, в отличие от своих оппонентов, не отличались какими-то особо причудливыми метафизическими конструкциями. Им просто этого было и не надо. По определению, как сторонники новшеств и прогресса, они считали себя неуязвимыми для полемики и опровержений. Просто нет предмета спора. Ведь прогресс - это заведомо хорошо, а старое - бесспорно отжившее. Защищаться следует сторонникам старины. Их теоретическая конструкция исходила из убежденности в давней, домонгольской включенности России в контекст европейской истории. Монгольское иго и боярская Москва - вот главные причины русской трагедии [18].
Свобода и самоценность личности - приоритет их нравственной системы. "Возвращение" на Запад - это не утрата самобытности, а возвращение на свою духовную родину, очищение национального характера и народного быта от "азиатских напластований" [19]. И зачем изобретать собственные идеи, собственную философию, если таковых предостаточно в Европе? Важен скорее вопрос о способах их распространения в России. Разум и общество просвещенных граждан - вот альфа и омега западнического катехизиса. Отсюда негативное отношение к религии, которую было принято именовать "заклятым врагом общественного прогресса и свободы", "рассадником суеверий" и "реакционной силой". Сильное государство и право нужны лишь для того, чтобы обеспечить верховенство закона над волей отдельных лиц и социальных групп. Для социального прогресса необходимы гражданское общество, правовое государство и всеобщее светское образование [20,151-214].
Для последующих линий преемственности отечественной мысли именно данная оппозиция "западничества - славянофильства" стала сквозной. Могла варьироваться скорее интенсивность ее выражения. Знаменательно, однако, следующее: самобытные идеи и творчество расцветают почему-то по преимуществу в стане сторонников традиции. Вероятно, это потому, что именно им приходилось искать новые формы для выражения традиций, сопрягать их с контекстом настоящего, актуализировать их не через зарубежные заимствования, а путем создания новых тем. "Европеистам", импортерам с Запада нечто подобное делать было излишне - к чему? Французские, немецкие, или же британские ученые мужи денно и нощно заняты тем же, делая это заведомо более профессионально, - остается подхватить последние новации и просветить невежественных "туземников" и "самобытников".
Разумеется, обе позиции были не без изъянов, внутренних противоречий, что и давало пищу для критики оппонентов. Причем, как всегда, они были скорее продолжением достоинств. В случае гипертрофии последних, они превращаются в явный объект насмешек и утрирований. Тем более, не будем забывать, что и славянофилы, и западники хотя и были людьми, страстно верящими в свои идеалы, последние, как правило, имели вид теоретических конструкций, довольно далеких от реальной жизни.