Проявив к «русской идее» интерес в ельцинскую эпоху, исследователи, находясь под влиянием либеральных идей, тут же ее отвергли. Это совершенно понятно. Но от этого отмахнуться невозможно, поскольку идея Филофея затрагивает одну из тех культурных и духовных традиций, которые были русскими ассимилированы и определили нашу ментальность как в ее позитивных, так, возможно, и в негативных моментах. Что касается позитивных моментов, то здесь, конечно, имеется в виду христианская основа русской ментальности, а что касается негативных моментов, то тут речь должна идти о том, как эта христианская закваска трансформируется под воздействием имперской идеи как по своему духу языческой и исходящей из культа силы. Нельзя утверждать, что во второй мировой войне эти две традиции оказывались в гармонии.
Мы отдаем отчет в том, что далеко не все могут согласиться с тем видением войны, которое мы ставим в зависимость от ментальности русских. Но если этого не делать, то невозможно понять установки, что сработали в прошлом, и мы не поймем даже то, что происходит сегодня, в первые десятилетия XXI века. Наш актуальный политический опыт свидетельствует, что мы продолжаем быть верными тому, что было решающим в прошлые столетия. Русские когда-то, подхватив эстафету в Византии, назвали себя Римом, третьим Римом. Этот факт всем известен, но едва ли до конца осмыслен. Осмысление в современной ситуации этого обстоятельства оказывается неудобным, не соответствующим либеральным императивам. Оно может привести к изменению тех особых взаимоотношений России с Западом, которые в период ассимиляции и утверждения в России западного либерализма весьма удобны.
Между тем, именно А. Тойнби, а не кто-либо из современных русских консерваторов придавал определяющее значение воздействию на Россию именно Византии, что определяло отношение России к Западу не только на протяжении нескольких столетий, но даже и в XX веке, когда Россия развивалась в соответствии с установками марксизма [16]. Заимствованная на Западе марксистская теория, как оказывается, не исключала следование византийской традиции. А иначе, как понять то, что большевики стремились реализовать свои идеи на фундаменте жесткой государственности. Ведь Рим, как и Византия, подобно сегодняшней Америке, в свое время претендовал на лидерство в мировой истории, да отчасти эту идею в реальности и осуществлял. То же самое стремилась делать и Византия. В свое время византийский денарий был тем же, чем сегодня является американский доллар. Потому Византия и называлась вторым Римом. Но, подхватывая эту эстафету у Византии, русские добровольно, в соответствии с логикой эстафеты принимали ответственность за судьбу всех остальных народов, не важно, нуждались ли эти народы в этом или нет. Но этот универсализм мышления потребовал от них колоссального напряжения и воли. Чтобы иметь возможность воздействовать на других, необходимо, прежде всего, укреплять себя, свою страну, свое государство, предъявлять к себе самые жесткие требования и их выполнять.
Собственно, формирующееся представление русского народа о себе как о способном занять исключительное место в истории как раз и называется мессианизмом, который в истории случался у других народов и раньше, например, у евреев. Между тем, интересно, что некоторые народы таких амбиций были лишены. Так, В. Розанов в этом отказывал древним грекам («Греки не знали мессианизма, не звали его. В эпоху, однако, от нашествия персов до смерти Александра Македонского, приблизительно века в два, они натворили таких и столько дел, что „мессианизм” в светской и образовательной форме у них как-то сам собою вышел» [14]). Не было мессианизма и у французов ни в эпоху королей и маркизов, ни в эпоху санкюлотов и Бонапарта. («У них сиял „каждый день”, а не „завтра”, и „мессии”, можно сказать, рождались ежедневно, то в дворцах, то под лавкой, то, как король солнца, то, как бездомный Руссо» [14]).
Что же касается русских, то, по мнению В. Розанова, под влиянием этого комплекса оказывались, в том числе, славянофилы и даже Достоевский. Однако когда возникает мессианская вера в собственное избранничество, то имеет место и ответственность, требующая колоссального напряжения и, разумеется, собранности, дисциплины и, что печально, ограничения свободы. Может быть, именно этим ограничением свободы можно объяснить то обстоятельство, что русские вызвали к жизни сильное государство, а, точнее, одну из могущественных империй, хотя, казалось бы, такое бремя психологии русских и не соответствовало. Вот почему Н. Бердяев формулирует жестокую правду о России, утверждая, что она является самой государственной и самой бюрократической страной в мире. «Силы народа, - пишет он - о котором не без основания думают, что он устремлен к внутренней духовной жизни, отдаются колоссу государственности, превращающему все в свое орудие. Интересы созидания, поддержания и охранения огромного государства занимают совершенно исключительное и подавляющее место в русской истории. Почти не оставалось сил у русского народа для свободной творческой жизни, вся кровь шла на укрепление и защиту государства» [4].
Раз Рим второй был империей, то такова судьба русских - Россия тоже должна стать империей. Такая твердыня стала гарантией осуществления принятого на себя бремени ответственности за судьбы мира. Это и есть мессианизм. Империя - залог прочности и стабильности не только российского универсума, но всего мироздания. Когда эта тема затрагивается в литературе, то она часто осмысляется лишь под тем углом зрения, когда критикуется извечная предрасположенность российской государственности к тоталитаризму. По мнению многих, вина за этот уклон лежит исключительно на правящей элите. Но в том-то все и дело, что упавшая на плечи русских ответственность - это не только внедряемая в них властной элитой ответственность, но и добровольно принимаемая всеобщая, а, следовательно, и идущая снизу ответственность, что и позволяет утверждать, что эта ответственность становится для ментальности русских определяющей.
Собственно, именно такая ментальная установка и лежит в основе того, что обычно называют русской национальной идеей, которую, как кажется, уже признали, определить невозможно. Но она все же существует и ментальность русских определяет. Проблема, правда, заключается в том, что со времен И. Фихте подобный мессианизм существует не только в России. Но и в Германии. Так, в своей повести, написанной в форме дневниковых записей и изданных в Мюнхене в 1929 году, Иозеф Геббельс пишет: «Существует немецкая идея, как, впрочем, и русская. В будущем они должны будут учитывать друг друга...» [9]. Что же свидетельствует о существовании немецкой национальной идеи? Что является ее содержанием? Как ее понимают сами немцы? По мнению Йозефа Геббельса, в призвании немцев освободить себя и другие народы («И миссия эта имеет международное значение. Если Германия рухнет, свет во всем мире погаснет» [9]).
Речь ведь идет не о ментальности только правящей элиты. Ментальность подразумевает всеобщность. Но всегда ли в исторической реальности русские оказывались способными, несмотря на приносимые на алтарь не чужого, а собственного государства добровольные жертвы, эту ответственность в истории осуществлять? Хотя на счету российского государства множество ярких героических страниц, тем не менее, такая исключительная ответственность осуществлялась не всегда. Вот это обстоятельство стало основой трагедии, без которой, видимо, русской ментальности не существует. Ведь каждый раз трагедия возникает в истории лишь у тех народов, которые ставят перед собой великие цели и пытаются их реализовать. Но удается это далеко не всегда. Приходится удивляться тому, что в нашем искусстве не получает развития трагедия как жанр. Мы все пытаемся развлекаться. Особенно сегодня. Такое ощущение, что с помощью развлечения хочется о чем-то забыть, от чего-то тяжелого отвлечься. А отвлекаться есть от чего. Причины имеются. В ситуации распада империи, возведенной Сталиным, русские вновь вернулись к той ситуации, что складывалась в России в связи с распадом царской империи, а именно, с тяжелыми раздумьями уже о судьбе российской цивилизации в целом.
Лишь обращение к военной теме пробуждает не чуждое нам чувство трагического, вызывает к жизни тот катарсис, что возникает от соприкосновения с сакральным. Но война и есть незримо обеспечивающий единство грандиозный сакральный акт. Вот об этом единении целого народа - русских хорошо сказал В. Розанов в разгар первой мировой войны. «Вся Русь слилась в одного человека, - пишет он, - Уже велик этот момент, велик и редок. Все поднялось, все поднялись. И нужда, и радость, и труд, и надежда, - все, как одна стрела, пронизавшая сто пятьдесят миллионов сердец» [14]. Не случайно у Достоевского есть такая мысль: «Если бы не было войны, искусство бы заглохло окончательно. Все лучшие идеи искусства даны войной, борьбой. Пойдите в трагедию, смотрите на статуи. Вот Гораций Корнеля, вот Аполлон Бельведерский, поражающий чудовище» [7]. Поэтому искусство, демонстрирующее перманентный кризис, постоянно черпает в войне веру в то, что в мире существует что- то, перед чем следует склонить голову. Если еще и есть сегодня у нас что-то, что нас объединяет, то это память о тех, кто пожертвовал своими жизнями и чист от той вакханалии потребительства, которая как раковая опухоль в последние десятилетия в России распространялась. Именно память о войне, а не театрализованное, поверхностное православие позволяет культивировать нечто религиозное и сакральное. Религия вообще начинается с обожествления умерших героических предков.
Может быть, этот ментальный комплекс объясняет, почему Россия пытается, в том числе, и в ХХ веке не только сохранить и государственность в форме империи, но и заново ее возродить, хотя, кажется, она уже ушла в прошлое. Причем, государственность в самой жесткой ее форме, требующей ограничения свободы личности. Дело доходит до того, что, как отмечал Н. Бердяев, невозможность избавиться от культа государственности, которое русский народ постоянно воспроизводит в своей истории, приводит к амбивалентному отношению к государству. Мы уже успели сказать о мысли Н. Бердяева о русских как самом государственном народе. Но в том же самом сочинении философ утверждает и нечто противоположное, а именно то, что русский народ является самым безгосударственным («Россия - самая безгосударственная, самая анархическая страна в мире» [4]). Именно поэтому анархизм является выражением русского духа. «Никто не хотел власти, - пишет Н. Бердяев - все боялись власти как нечистоты... Государственная власть всегда была внешним, а не внутренним принципом для безгосударственного русского народа; она не из него созидалась, а приходила как бы извне, как жених приходит к невесте. И потому так часто власть производила впечатление иноземной, какого-то немецкого владычества. Русские радикалы и русские консерваторы одинаково думали, что государство - это «они», а не «мы» [4]. Русский народ не очень любит свою государственность, но, с другой стороны, и не может без нее обойтись. Может быть, именно это обстоятельство объясняет, почему в России эпохи оттепели, а значит, либерализации, а их несколько (например, в эпоху Александра I, Александра II, в эпоху Серебряного века и т. д.), постоянно сменялись возвращением к жесткой государственности. Эта историческая закономерность, кстати, прослеживается в книге А. Ахиезера [1].
Говоря о мессианизме русских, мы пока не расшифровали его с содержательной стороны. Ведь ответственность русских за судьбу других народов вовсе не связана с их воинственностью и стремлением захватить другие народы и их подавить. Речь идет о восстановлении на всей земле братства и справедливости. Именно это содержание и вкладывается и в мессианизм, и в русскую идею. Русский человек, оказывается, готов даже к ограничению личной свободы. Готов ради всеобщего мира, братства и единения. Об этом убедительно писал Г. Федотов. Философ показал, что в психологии народов продолжают сохраняться способные в ситуации политических катастроф демонстрировать свою активность древнейшие структуры сознания. Причем, такие культурно-исторические слои способны получать выражение в существующих базовых психологических типах.
Так, применительно к России Г. Федотов утверждает, что в ее культуре существуют два таких базовых типа личности. Первый тип он называет вечным искателем, максималистом и беспочвенником. Такой тип получил обозначение как странник. Второй тип является жестковолевым типом, оказавшимся в средневековой Руси строителем третьего Рима. Г. Федотов называет его фаталистом, не доверяющим разуму. В нем реальными остаются восточные архетипы. Буйство стихийных сил в нем укрощено вековой дисциплиной. Характеризуя этот тип, философ пишет: «Спокойная, уверенная в себе сила. За молчанием чувствуется глубокий, отстоявшийся в крови опыт Востока» [17].
Любопытно, что вечный искатель и максималист проявил себя в революции, а вот тип средневекового москвитянина стал психологической основой возведения «третьего» Рима в сталинской редакции. «Это московский человек, - пишет Г. Федотов - каким его выковала тяжелая историческая судьба. Два или три века мяли суровые руки славянское тесто, били, ломали, обламывали непокорную стихию и выковали форму необычайно стойкую. Петровская империя прикрыла сверху европейской культурой Московское царство, но держаться она могла все-таки лишь на московском человеке. К этому типу принадлежат все классы, мало затронутые петербургской культурой» [17]. Измученный революциями и гражданской войной беспочвенник и скиталец - русский европеец уходит на периферию. На смену ему приходит и проявляет активность восточный тип - москвитянин, благополучно отсидевший в русской деревне два столетия императорской России. «Вековая привычка к повиновению, - пишет Г. Федотов - слабое развитие личного сознания, потребности в свободе и легкость жизни в коллективе, «в службе и в тягле» - вот что роднит советского человека со старой Москвой» [17]. Похоже, что именно этот психологический тип приходит каждый раз после очередных революций и радикальных реформ. В истории России он всегда приходил и приходит сейчас.
Г. Федотов позволяет понять психологические основания чередующихся в России периодов оттепели и заморозков, что и показано в книге А. Ахиезера, хотя его и не интересовали психологические аспекты русской истории. Тем не менее, несмотря на несходство базовых психологических типов, основные особенности русской ментальности, связанной со стремлением к всеобщему братству, ради которого можно приносить в жертву многое, в том числе, свободу, в любом случае сохраняются. Так случилось, и этому способствовал разгул анархизма в ситуации революции, что на рубеже 20-30-х годов в русском народе активизировалась ментальность москвитянина с присущим ему стремлением навести в связи с распространяющейся смутой порядок. Ментальная почва была готова, оставалось лишь найти лидера, способного этот ментальный комплекс оформить в идеологию.