Следует сказать, что ментальные качества русских, о которых мы говорим, подмечены не только отечественными, но и зарубежными философами. Такие качества, то есть стремление к всеобщему братству, ради которого можно пожертвовать свободой, немецкий философ В. Шубарт провозгласил особенно значимыми для ХХ века, а народ - обладатель этих ментальных свойств, согласно его теории, должен занять в новой истории после распада европоцентризма место лидера. Почему же в истории возникла новая ситуация? И почему требуется именно такой тип личности? Выясняется, что история уже давно развивается под знаком единства, что сегодня называют глобализацией. Между тем, не все народы, в том числе, и те, что претендуют на роль лидера в истории, этому новому процессу в истории соответствуют. Такое расхождение между ментальностью конкретных народов, с одной стороны, и новыми историческими процессами, с другой, порождают напряжение. Раз Запад утрачивает лидерство в мировой истории, то возникает альтернатива. Это ставит Россию в новое положение.
По поводу радикальных «геологических» сдвигов в истории ХХ века Н. Бердяев пишет так: «И если близится конец провинциально замкнутой жизни Европы, то тем более близится конец провинциально-замкнутой жизни России. Россия должна выйти в мировую ширь. Конец Европы будет выступлением России и славянской расы на арену всемирной истории, как определяющей духовной силы» [4]. Эту мысль русского философа как раз и подхватывает В. Шубарт. В своей книге о России он напишет следующее: «В иоанническую эпоху центр тяжести культуры снова сместится. Потому что эон мессианского человека с его религиозной душой не может смириться с духовным лидерством северных народов, привязанных к земному. Он передаст лидерство в руки тех, кто обладает склонностью к сверхмирному в виде постоянного национального свойства, а таковыми являются славяне, и в особенности - русские. Грандиозное событие, которое сейчас готовится, - это восхождение славянства как ведущей культурной силы. Возможно, это кому-то режет слух, но такова судьба истории, которую никому не дано остановить: грядущее столетие принадлежит славянам» [18].
В первой половине ХХ века вопрос, кто будет лидером в семье народов, обсуждался. Его, например, не обходит Х. Ортега-и-Гассет. Подхватывая идею Шпенглера о «закате» Европы, философ пишет: «Три века Европа правила миром, а сегодня она уже не уверена, что правит и, тем более, - что будет править» [12]. Ослабление Запада стало следствием активизации других народов, спешащих объявить устарелой систему европейских ценностей. Среди новых претендентов на роль лидера в мировой истории философ называет Америку и Россию. Правда, к ним у философа доверия все же нет, поскольку проявить себя они еще не успели. Так, например, Россия у него представлена весьма юной («Народ еще не перебродивший, молодой, едва ли не юношеский» [12]). Этот народ, правда, подает себя носителем марксизма. Но, рассуждает испанский философ, во-первых, марксизм есть система, созданная Западом применительно к своим проблемам и, следовательно, победа марксизма в России, где нет промышленности, была бы величайшим противоречием, а, во-вторых, в России не больше марксистского, чем было римского в германцах Священной Римской империи. В результате Х. Ортега-и-Гассет отмечает, что для России марксизм - искусственное и не укорененное в культуре порождение. А вот в этом-то испанский философ как раз и ошибается. Н. Бердяев объяснил, что «большевизм воспользовался свойствами русской души, во всем противоположной секуляризированному буржуазному обществу, ее религиозностью, ее догматизмом и максимализмом, ее исканием социальной правды и царства Божия на земле, ее способностью к жертвам и к терпеливому несению страданий, но также к проявлениям грубости и жестокости, воспользовался русским мессианизмом, всегда остающимся, хотя бы в бессознательной форме, русской верой в особые пути России» [2].
Тем не менее, проницательно звучит суждение Х. Ортеги-и-Гассета о том, что наступит момент, когда сталинский марксизм будет изложен на языке русской истории. Ведь под этим марксизмом нет ничего, кроме возродившихся в ХХ веке традиций русской истории. Это совсем небанальная мысль. Мы как раз в этом направлении и рассуждаем. Не отрицая того, что по мере возмужалости Россия окажется способной играть значимую роль в истории, философ переходит к другому молодому народу - Америке. Но и американцы, по мнению философа, пока не могут справиться с лидерством. «Америка - пишет он - сильна своей молодостью, которая служит современному культу «техники», как служила бы культу Будды, будь на повестке дня буддизм. Но при этом Америка только начинает свою историю. Ее тревоги и распри еще впереди. Ей предстоит еще много перевоплощений, в том числе, - полярных практицизму и культу техники. Ведь Америке куда меньше лет, чем России... Америка еще не испытана жизнью; наивно думать, что она способна править» [12].
Но в ХХ веке история развивается стремительно. Когда Шпенглер после первой мировой войны перечислял число существующих на планете культур, Америки он еще не заметил. Но такой Америка становится во второй половине ХХ века. В этом смысле сознание американской правящей элиты в ходе мировой войны заслуживает особого внимания. Не случайно апокрифы доказывают, что победителем во второй мировой войне оказался не только не Гитлер, но даже и не Сталин, если, конечно, оценивать исход второй мировой войны с точки зрения большевистского проекта мировой революции в редакции Сталина. Последующая история показала, что вторая мировая война оказалась исходной точкой для успешного развития Америки, не принесшей в первой мировой войне в жертву ни своих материальных, ни духовных, ни витальных сил.
Когда развернулась первая мировая война, о ментальности народов никто не размышлял. Идеи французской школы историков, сосредоточившейся на проблеме ментальности, будут ассимилироваться позднее. Поэтому ментальность и ее влияние никто в расчет не принимал. Но она, тем не менее, многое в истории, в том числе, в возникновении и прекращении войн определяла. Когда в годы первой мировой войны в Украине в очередной раз активизировались настроения, связанные с отделением от России, В. Розанов пытался убедить украинцев в том, что они ставят этот вопрос в трудное для России время, когда плоды долгого исторического собирания Руси в единое целое, кажется, исчезают («Не торопите нас, хохлы, - не торопите в эти страшные дни, месяцы, годы: и вам все будет дано, будет дано больше и лучше, чем вы сами желаете» [14].
В. Розанов пытается опровергнуть обвинение, которое предъявляется России как носителю духа империализма. Именно потому он затрагивает существенные моменты ментальности русских, утверждая, что русские обладают «величайшей объединительной властью для тех, грядущих времен, когда мягкость и ласка, доброта и деликатность сделаются единственной властью для народов и человека» [14]. В качестве аргумента присутствия в русских связующей, объединительной силы, не связанной с жесткой властью, философ напоминает, что свою историю этот народ начал с призвания над собой чужой, инородной власти, что в истории является редкостью («Ни одна история не начиналась этим поступком кротости и безвластия» [14]). К этому проницательному суждению В. Розанова, коснувшегося именно ментального комплекса русских, следовало бы добавить то, что принес с собой ХХ век, а именно, то, что место лидера, к необходимости появления которого история на рубеже ХІХ-ХХ веков подвела, должен был занять не национальный герой, не этнически русский.
Об этом комплексе ментальности русских, связанной с идеей братства, всегда знали поэты, в том числе, современные. Не случайно поэты, например. Е. Евтушенко, в поэзии которого снова возродился планетарный пафос и чувство ответственности за все, что происходит в мире, что было характерно, например, для поэзии В. Маяковского, проговариваются, и этот ментальный комплекс братства выходит в сознание. Об этом свидетельствует, например, поэма Е. Евтушенко «Под кожей статуи свободы», в которой есть такие строчки: «Морально наг, морально бос // Родителей проклятье, // Я все же верую, как Бернс: // Все люди станут братья!» [8]. Вот этот столь характерный для русских ментальный комплекс у поэта трансформируется в планетарный комплекс. Это один из ярких примеров выражения ментальности в поэтической форме.
Осознавая особую ответственность за судьбу других народов, сделав ее своей, русский народ на длительное время оказался во власти этого ментального комплекса. Он нуждался в том, чтобы осознание этой ответственности подтверждалось в реальности. В русской истории, в народном сознании значительными оказывались лишь те события, которые эту идею подтверждали. История ведь воспринимается в соответствии с ментальностью. Нам, русским, свойственно особое отношение к истории, которое может и не совпадать с ментальными установками других народов. Мы по-своему прочитываем и свою собственную историю, и историю других народов. В соответствии с ментальными установками, но они и есть установки культуры.
Получается, что нужно отличать войну как реальное, объективно существующее событие истории от того ментального образа, который присваивается войне массовым сознанием. Этот образ формируется в глубокой истории. Наконец, мы подходим к ответу на вопрос, почему вторая мировая война оказалась для нас, русских, исключительным событием. Да, вторая мировая война оказалась очередным, но и весьма редким в нашей истории событием, событием с большой буквы, подтверждающим присущее нам мессианское отношение к миру. Это не просто событие, а символическое для нашей истории событие. Свойственное русским отношение к другим народам, к миру вообще подтвердилось именно во второй мировой войне.
Мы говорим - очередным, поскольку предшествующим событием такого рода для русских должна была стать революция 1917 года, которая мыслилась русскими вопреки марксистской упаковке тоже в мессианском средневековом духе, но, к сожалению, в реальности таковой не стала. Слишком трагичными оказались результаты, разочаровавшие не только самих русских людей, но в еще большей степени другие народы, первоначально и в самом деле готовые были связывать с русской революцией большие надежды. В какой-то степени русская революция имела серьезные последствия для всей мировой истории. В литературе это, естественно, отмечалось. Она продемонстрировала, что вестернизация, определявшая в предшествующие столетия ход мировой истории, недолговечна. Этой революцией был продемонстрирован прецедент - если и не выход за пределы европоцентризма, то во всяком случае утверждение самостоятельности отдельных регионов по отношению к Западу. Она свидетельствовала, что существование вне пределов вестернизации возможно.
Но, конечно, что касается братства народов, то провозглашенный в ходе революции лозунг о братстве не только не был реализован в собственной стране, о чем свидетельствует террор и гражданская война, но и в мире, что подтверждает последующая мировая война. Русские не только не смогли освободить другие народы, а именно идея мировой революции как раз и преследовала эту цель, но им не удалось освободить даже себя. Революция выпустила не только светлые, но и разрушительные силы. Революция и в самом деле стала исходной точкой второй мировой войны. Так что, несмотря на некоторые позитивные стороны революции, трагические последствия ее налицо.
Когда-то Э. Берк, подводя итоги Французской революции конца XVIII века, писал, что вместо свободы, достижение которой она ставила своей целью, она привела к рабству. Наверное, регресс происходит во всех революциях, не исключая и русскую. Этой революцией было только доказано, что цель не оправдывает средства. И цель оказалась утопической, и средства использовались слишком бесчеловечными. По мере осознания трагедии мы стали терять доверие других народов. Даже тех, которые еще недавно входили в состав Советского Союза. Этот процесс продолжается вплоть до сегодняшнего дня.
Таким образом, можно считать, что цели, поставленные революцией и соответствующие ментальности русских, в реальности не осуществились. Что делать, в истории редко что осуществляется. Приходится это пережить. Кстати, на этот факт обращал внимание Н. Бердяев. Он писал: «Если смотреть на исторический процесс с точки зрения имманентного разрешения задач, которые в нем ставятся, разрешения их внутри потока времени, то нельзя не прийти к самым пессимистическим, безнадежным результатам, потому что, с этой точки зрения, все попытки разрешения всех исторических задач во все периоды должны быть признаны сплошной неудачей. В исторической судьбе человека, в сущности, все не удалось, и есть основание думать, что никогда и не будет удаваться» [3]. Конечно, это суждение философа было навеяно настроениями, посетившими его после русской революции. Ведь с точки зрения философа, русская революция тоже оказалась неудачей, да и все революции в принципе кончались реакцией, отбрасывающей общества в прошлое. Русская революция вернула Россию снова к жесткой государственности, то есть к византийской традиции. Хотели как лучше... Движение к прогрессу, ради которого принесено в жертву столько жизней, обернулось регрессом.
А вот исход второй мировой войны имел другой эффект. Она явилась тем редко имеющим место историческим моментом - моментом истины, который подтверждал ментальный комплекс русских. В этой войне от подвига русского народа оказалась зависимой и свобода других народов. Не случайно в британской прессе после Сталинградской битвы утверждалось, что советские войска спасли европейскую цивилизацию [13]. Ведь по утверждению других западных печатных изданий, Сталинградская битва была одной из самых значительных битв за всю историю длительных войн. Это было охватившее всю землю роковое противостояние, и оно разрешилось благодаря тем жертвам, которые принес русский народ. Ради этой свободы русские люди принесли многочисленные жертвы. Именно поэтому вторая мировая война, а не революция 1917 года стала для русских исключительным событием, что подтверждает русское искусство всей второй половины ХХ века, которое постоянно обращалось к этой теме.
Однако реализация этого ментального комплекса братства, в жертву которому были принесены миллионы русских, еще не исчерпывает всех смыслов второй мировой войны. Та точка зрения, что связана с ментальностью, в реальности вписывалась в задуманный Сталиным фантастический проект. Выясняется, что одной трагедии народа, что произошла в 1917 году, недостаточно. Смыслы второй мировой войны раздваивались. Втянутый в войну народ должен был защитить себя и свою землю. Начало войны - неожиданность не только для Сталина, но и для народа. Но эта неожиданность была неодинаковой. Ведь народ не был посвящен в планы Сталина. А в этот план, возможно, входила гальванизация мировой революции, только на этот раз с помощью оружия и под маской освобождения народов от Гитлера. Поэтому смысл войны раздваивался. С одной стороны, это смысл, исходящий от народа, вынужденного защищать свою землю, с другой, смысл, связанный с амбициозным планом Сталина, уверовавшим в то, что, наконец-то, во второй мировой войне можно реализовать большевистский проект мировой революции. Имея в виду эту двойственность, можно утверждать, что вторая мировая война - это трагедия вдвойне. Ведь именно имперский комплекс, во власти которого оказался Сталин, привел к вырождению ментальной мессианской идеи братства, что идет от христианства. Перерождение мессианской идеи происходило по мере языческой редактуры ментальности, формировавшейся под воздействием христианства.