«Щепаньский Феликс заместитель командира батальона по политической/части (воспитан в дивизии)
Госс Ян заместитель командира роты по политической/части
Гутут Тадеуш заместитель командира роты по политической/части» [л. 5 (об)].
«Майор Минц Гиларий начальник политотдела дивизии
Капитан Беркович (из Красной Армии)
Майор Грош Виктор Поручик Путрамент Юрий Ежи
Капитан Замбровский Роман нрзб. Метковский Мечислав» [л. 6].
«Генерал Завадский» [л. 6 (об)].
Вскоре в блокноте появится запись о том, что капитан Беркович вел себя «в бою, как другие офицеры (против паники), после нрзб. из политработников был назначен командиром полка» [л. 8]. Но в рукописи нигде не указаны место службы и род занятий политэмигрантов Гроша, Путрамента, Замбровского, с которыми мог беседовать А. Платонов. (Сведения об этой беседе отсутствуют.) До войны Виктор Грош, писатель и публицист, окончил факультет журналистики Варшавского университета, подвергался арестам за «антигосударственную деятельность». Оказавшись в СССР, зимой и весной 1942 года выступал с пропагандистскими передачами на польском языке. Весной 1944 года в расположении польских соединений майор В. Грош мог находиться в командировке от издававшейся в Москве еженедельной газеты «Wolna Polska» («Свободная Польша»), секретарем которой являлся. Ежи Путрамент, филолог по образованию, прозаик, поэт, публицист и переводчик, окончил Виленский университет. Преследовался за левые убеждения. В СССР активно участвовал в деятельности «Союза польских патриотов». В 1944 году вступил в Польскую рабочую партию, проходил службу в 1-м Польском пехотном корпусе. Роман Замбровский в довоенной Польше возглавлял коммунистическую молодежную организацию (был ее первым секретарем). Подвергался арестам. В сентябре 1943 был назначен начальником отдела образования I-й Польской пехотной дивизии им. Тадеуша Костюшко, участвовал в боях.
Перенося в блокнот многочисленные фамилии, А. Платонов отмечает, кто из перечисленных офицеров начинал свою службу рядовым солдатом. Таковых было немного: фамилии «Оксанич», «Карпинский», «Щепаньский», «Госс», «Гутут» сопровождаются пометками: «рядовой», «рядовые» [л. 5 (об)].
Сведения, полученные от непосредственных участников боев, приведены на обороте 6 листа: «в августе выехали на фронт первый бой 12-13 октября на Оршанском направлении
Оборона немцев была прорвана. Атака шли в рост до 1500 самолето/вылетов немцев» [л. 6 (об.)]. Речь идет о событиях 1943 года. В самом начале Оршанской наступательной операции «под Ленино (Могилевская область)» [СССР и Польша 1994: 20] ценой больших жертв польские части прорвали первую линию немецкой обороны, закрепились на склоне высоты и удерживали занятые позиции, несмотря на контратаки противника и бомбежки. За два дня боев погибло более 500 польских солдат и офицеров, свыше 600 пропали без вести, ранения получили не менее 1750 человек. Потеряв более четверти личного состава, 1-я Польская пехотная дивизия была выведена из района боевых действий 14 октября.
Таким было ее «боевое крещение». Под записями об этой драматической истории А. Платонов проводит несколько косых линий и в нижнем углу листа вычерчивает рисунок, напоминающий могилы, в большом количестве вырытые для павших. В условиях «подобыскной литературы» [Хализев 2001: 26] военных лет распространение информации о потерях приравнивалось к вражеской агитации и пропаганде, но писатель прибегает к осовремененной «пиктографии», не считая возможным обойтись «фигурой умолчания».
«Коммеморативное» дополнение к сказанному воспроизведено на следующем листе:
«В трех боях 3 Героя Советского Союза капитан Гюбнер майор Высоцкий - в бою погиб рядовой Кшивонь, Ангела автоматчица, погибла, спасая раненых» [л. 7].
Упомянутые имена и фамилии нуждаются в уточнении: Звезду Героя Советского Союза получил капитан Юлиуш Хибнер; майор Владислав Высоцкий и автоматчица Анеля Кживонь были отмечены этой наградой посмертно.
Лист завершают следующие свидетельства: «Капитан Ростевич - жив (командир запасного полка)
Майор Ляхович - «через 7 км мой родной дом!» - убит Капитан Плют (командир батальона)» [л. 7]. На обороте листа событийно-информационные сообщения сменяются воспитательно-пропагандистскими:
«Генерал-майор Киневич Болеслав (к-р командир) вновь формировавшейся дивизии выдающийся офицер. В сложных условиях примером личного мужества шел впереди атакующих цепей Яркий пример нрзб. Передача опыта войны» [л. 7 (об)].
А. Платонов подчеркивает эту запись короткой линией, очевидно, считая, что разговор о «выдающемся офицере» окончен. Но, возвращаясь к сказанному, уточняет, кем был Кеневич в битве на «Оршанском направлении»:
«Тогда - заместитель командира дивизии по строевой подготовке» [л. 7 (об)].
Под влиянием пропагандистской схемы или личных симпатий - собеседник писателя допускает неточность не случайно: Болеслав Альбинович Кеневич родился в 1907 году в селе Дворец Минской губернии. Происходил из семьи мелкопоместных польских дворян. В 1921 году начал службу в РККА курьером управления снабжения Северо-Кавказского округа. Уволился из рядов РККА, через два года вновь добровольно был зачислен в строй, военное дело осваивал в учебной дивизии. В 1930-е годы занимал должности командира взвода, роты, батальона, полка, начальника полковой школы. В 1937 был арестован. Освобожден в 1939. Принимал участие в «Польском походе» Красной армии и в войне с Финляндией. 22 июня 1941 года встретил в Киевском особом военном округе. Принимал участие в Смоленском сражении, позже командовал полком. В 1942 назначен командиром стрелковой дивизии, в январе 1943-го был тяжело ранен. С мая 1943 года полковник Кеневич состоял в должности заместителя командира 1-й Польской пехотной дивизии. С декабря 1943 являлся начальником штаба 1-го Польского корпуса. Звание генерал-майора получил 13 марта 1944 года, после своего назначения на должность начальника штаба Первой Польской армии. текстологический записной платонов великий отечественный
Существенно, что в сознании платоновского собеседника, решившего «подсказать» корреспонденту «яркий пример» поведения офицера на войне, место «отца командира» занимает Болеслав Кеневич, а не Зыгмунт Берлинг, стоявший во главе соединения. Причина этого, на наш взгляд, раскрыта в ответе на очень важный для польского (и любого другого) военнослужащего вопрос о том, способен ли командир разделить судьбу своих солдат.
Не по своей воле покинувшие земли, лежавшие восточнее «линии Керзона», попавшие в плен, амнистированные в 1941 году, вновь объявленные гражданами Польши (когда были установлены дипломатические отношения между СССР и польским правительством в изгнании), вновь утратившие свое гражданство и связи с родиной после отправки армии генерала Андерса в Иран, многие поляки, служившие в дивизии им. Тадеуша Костюшко, в 1943 году находились в смятении.
О «деморализации» польских военнослужащих есть запись в платоновском блокноте:
«Учебный период требовалось - Усвоить опыт Красной Армии
За год - нрз. выбить груз деморализации» [л. 9 (об.)].
После драматичного «боевого крещения» образ высшего по должности командира - поляка, кадрового офицера Красной армии, решившего служить в дивизии, собранной из интернированных и бывших военнопленных, готового, забыв об исторических и политических «обидах», пойти навстречу смерти в одной шеренге со своими подчиненными, пробуждал у польских солдат новые настроения и надежды.
А. Платонов записывает слова о лучшей сути человека, неизменной «даже в траншеях». Об этом говорят польские младшие офицеры:
«Характер польского бойца храбр; мало опыта войны; впечатлителен или наивен; крестьяне; «молодая кровь не помнит обид» даже в траншее под огнем» [л. 9].
Иначе рассуждал о «духе польских войск» генерал-лейтенант В. Андерс в интервью газете «Правда», записанном накануне декабрьского наступления Красной армии под Москвой: «К нам устремляется все лучшее, что есть в польском народе, и в первую очередь польская молодежь. Эти резервы, из которых мы пополняем наши формирования, огромны ... Меня особенно радует дух наших войск. Польский народ первым принял на себя военные удары гитлеровской агрессии, он пережил за эти годы, пожалуй, больше, чем остальные народы Европы. Но это не сломило, а, наоборот, сплотило и закалило его. Жгучая ненависть к нашим заклятым врагам - немцам пылает в сердцах у поляков. Поляки жаждут мести» [Беседа с генералом Андерсом 1941: 3].
Пропагандистский текст, агитирующий против общего врага, сближал позиции идеологических противников. Из записей бесед А. Платонова с польскими военнослужащими следует, что о «ненависти к немцам» [л. 12] писателю сообщили лишь один раз - в перечне тем для политработы, причем значится этот «пункт» на самом последнем, «неглавном» месте:
«Основной труд - отношение поляков к западным украинцам
Политработа - Беседы о дружбе украинских и польских солдат нрзб. борьба
Использование примеров об этой борьбе - до последней конкретности
Настроение - счастливое близость Родины, земля ждет
Сердце тоже хочет работы Ненависть к немцам» [л. 12].
На пятом году войны свою национальную идентичность поляки связывали не с местью и жаждой отмщения, а с «чувством родины». И - несомненно - с католической верой. В блокноте А. Платонова появляется характерная «закавыченная» запись:
«Боже, что так долго сохранял Польшу и ее процветание, - До Тебя молимся сейчас - Этой песней мужественных людей - Родину нашу верни нам, Господи!“» [л. 11 (об.)].
Под «песней» имеется в виду древняя религиозная песня «Bogurodzica», исполняемая группой людей a cappella. Польские рыцари пели ее перед боем, позже она стала считаться неофициальным гимном Польши. Не исключено, что А. Платонову перевели этот текст «обращения ко Господу». Показательны предшествующие записи в блокноте:
«Ксендз Кубш, (капеллан) Франчишек
Подполковник (по траншеям под огнем)
Общая идея: польский патриотизм, больше верующих католиков» [л. 10]. «Психологические коллизии, возникавшие при создании польских частей» [Сенявская 2006: 216], - факт известный. Чтобы устранить противоречия, существовавшие между политработниками-атеистами и католиками, более высокие воинские звания, как правило, присваивались капелланам. К тому же подполковник Кубш исполнял свой пасторский долг «по траншеям под огнем». Авторитет священнослужителей в польских войсках был очень высок. Один из советских ветеранов вспоминал, что «рота настоящих поляков, которые, кстати, окончили наше же Пушкинское танковое училище в г. Рыбинске, вместо политинформации молилась со своим ксендзом» [Сенявская 2006: 216].
Но А. Платонову важны и такие приметы «звучащей реальности», как «позывной „Ольха 43“» [л. 11], давший прозвище одному из политработников. Интересны грубоватые шутки не обученных хорошим манерам механиков-танкистов: «только тогда армия боеспособна, когда каждый солдат переспит с танками» [л. 12 (об.)], запоминаются солдатские словечки, в том числе переосмысленный оборот «держать в руках», которым подбадривали себя поляки в бою: «ребята, раз мы держим их в руках - давайте их бить» [л. 8 (об.)].
Следует также отметить, что у выявленного в архиве рабочего блокнота есть отличия от тех записных книжек, где писатель расставлял оценочные пометы: «очень хорошо», «чрезввычайно важно», «очень важно». И не скрывал своего отношения к предмету размышлений, говоря, например, об особой роли искусства в условиях «адской действительности»: «Несомненно, античное искусство ничего общего не имело с ужасной рабской античной действительностью; античное искусство и появилось как противовес, как самозащита, как своего рода компенсация за адскую действительность, как призрак, питающий и утешающий» [Платонов 2000: 237].
В записях бесед с воинами Первой Польской армии авторские оценки сведены к минимуму. Одна из причин этого, на наш взгляд, заключается не только в отторжении писателем пропагандистских установок, но и в том, что «польскую тему» А. Платонов мог рассматривать как часть своей творческой биографии. В расположении Первой Польской армии писатель находился весной 1944 года, когда шли бои за Тернополь. Этот город напоминал о так называемом «великом освободительном походе Красной армии» [Клоков 1940: 2], в агитационной «поддержке» которого принимали участие советские писатели и кинематографисты: Вс. Вишневский, Ф. Гладков, А. Довженко, М. Исаковский, В. Катаев, С. Михалков, К. Симонов, А. Твардовский, многие другие.
Рассказ А. Платонова «Алтеркэ» также был приурочен к годовщине присоединения к СССР польских «Восточных кресов». Опубликованный в 1940-м году со значительными сокращениями, этот текст производил «ошеломляющее впечатление» на читателей, внимательных к историко-культурным и философским контекстам (В.П. Скобелев вспоминал, что открыл для себя Платонова «именно по этой вещи»). Но повествование о судьбе еврейского мальчика, полуослепшего и сошедшего с ума в местечке под Тернополем от одиночества, побоев, голода и унижений, при желании могло быть прочитано с однозначной и жесткой рабоче-крестьянской простотой: «...значит, вся Польша виновата!» [Платонов 1940: 2].
В 1944 году записи А. Платонова подчинены стратегии, исключавшей субъективные, однозначно политизированные трактовки: вопреки пропагандистским установкам и публицистическим схемам на страницах корреспондентского блокнота воссоздано многоголосие мнений и позиций, существовавшее в польских частях и услышанное таким, каким оно было в реальном измерении жизни.
Место «рабочего блокнота» в составе платоновских «записных книжек» времен Великой Отечественной войны
Весной 1944 года продолжались сражения за правобережную Украину. Эти события отражены в «записной книжке» А. Платонова, заведенной им в январе того же года и опубликованной в составе других его рабочих блокнотов и книжек под условным номером 23. Записи доведены до марта и апреля 1944 года. На страницах той же книжки есть созвучия с записями из рабочего блокнота «о встречах и беседах» с польскими военнослужащими: «Передовой опыт гвардейских частей»; «[Земля - плоть народов, первая ценность]» [Платонов 2000: 251].
24 книжка (воспользуемся принятой в издании нумерацией) охватывает события летнего советского наступления, в котором примет участие Первая Польская армия. Это произойдет в июле, когда ее подразделения вместе с войсками 1-го Белорусского фронта переправятся через Западный Буг и вступят в сражения за освобождение Польши. События и факты, приведенные выше, убеждают, что блокнот А. Платонова с «записями бесед о встречах» с польскими военнослужащими имеет более раннюю датировку и мог бы занять место, отведенное в издании для двадцать четвертой «записной книжки».