Материал: Grigoryev_A_A_Apologia_pochvennichestva

А. А. Григорьев

бездушному ханжеству, а эта душа была пылка, нетерпелива, стояла выше предрассудков своего времени и втайне пре-

зирала бессмысленные обряды... И царь надел иго, слушался своих любимцев как дитя, казалось, был всем доволен; но его сердце точил червь унижения... У царя есть сын и есть дядя,

последний обломок развалившегося здания уделов. Царь болен при смерти; в это время Русь уже приучилась страшиться кра-

мол; наследство престола было уже определено и утвержде-

но общим народным мнением: сын царя был уже выше своего дяди. что же? При смертном одре умирающего венценосца восстала крамола: бояре отрекаются от законного наследника, к ним пристают Сильвестр и Адашев... Царь все видит,

все слышит; его сан, его достоинство поруганы; у его смертного одра брань и чуть не драка; справедливость нарушена:

его сын лишен престола, который отдается удельному кня-

зю, который в глазах и царя и народа казался крамольником, хотя был невинен, которому право жизни было дано как будто из милости... Этот удар был слишком силен, нанесенная им рана была слишком глубока; царь восстал для мщения... Тре-

пещите, буйные и крамольные бояре! ваш час пробил, вы сами накликали кару на свою голову, вы оскорбили льва, а лев не забывает оскорблений и страшно мстит за них... Царь выздо-

ровел, оглянулся назад: назади было его сирое детство, казнь Овчины Телепнева, тяжкая неволя и ненавистная боярщина, поругавшаяся над его смертным часом, оскорбившая и закон,

исправедливость, и совесть; взглянул вперед: впереди опять тяжкая неволя и ненавистная боярщина... Мысль об измене

икрамоле сделалась его жизнью, и с тех пор он везде и во всем мог видеть одну измену и крамолу, как человек, помешавшийся от привидения, везде и во всем видит испугавший его призрак... К этому присоединилась еще смерть страстно любимой им Анастасии... И теперь как понятно его постепенное изменение, его переход к злодейству!.. Ему надлежало бы свергнуть с себя тягостную опеку, слушать советы, а делать по-своему, не питать веры, но быть осторожным с боярщиной

иправить государством к его славе и счастию; но он жаждет

536

РАЗВИТИЕ ИДЕИ НАРОДНОСТИ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ СО СМЕРТИ ПУШКИНА

мести, мести за себя, а человек имеет право мстить только за дело истины, за дело божие, а не за себя... Мщение может быть сладкий, но ядовитый напиток; это скорпион, сам себя уязвляющий... Кровь тоже напиток опасный и ужасный: она что морская вода: чем больше пьешь, тем жажда сильнее; она тушит месть, как тушит масло огонь... Для Иоанна мало было виновных, мало было бояр — он стал казнить целые города; он был болен, он опьянел от ужасного напитка крови... Все это верно и прекрасно изображено у г. Полевого, и в его изображении нам понятно это безумие, эта зверская кровожадность, эти неслыханные злодейства, эта гордыня и вместе с ними эти жгучие слезы, это мучительное раскаяние и это унижение, в которых проявлялась вся жизнь Грозного; нам понятно также и то, что только ангелы могут из духов света превращаться в духов тьмы... Иоанн поучителен в своем безумии, этоне тиран классической трагедии, это не тиран Римской империи, где тираны были выражением своего народа и духа времени: это был падший ангел, который и в падении своем обнаруживает по временам и силу характера железного, и силу ума высокого...» (Соч. Белинского, том II, стр. 213—217)19.

Прежде еще, чем остановлюсь я на этом весьма важном очерке, я сопоставлю с ним выписку из статьи «Отечественных записок» 1841 года, в которой Белинский, восторженно увлекаясь поэмою Лермонтова о «Купце Калашникове», касается тоже образа Ивана IV.

«На первом плане, — говорит наш критик, — видим мы Иоанна Грозного, которого память так кровава и страшна, которого колоссальный блеск жив еще в предании и в фантазии народа... Что за явление в нашей истории был этот «муж кровей», как называет его Курбский? Был ли он Людовиком XI нашей истории, как говорит Карамзин?.. Не время и не место распространяться здесь о его историческом значении; заме-

тим только, что это была сильная натура, которая требовала себе великого развития для великого подвига; но как условия тогдашнего полуазиатского быта и внешние обстоятельства отказали ей даже в каком-нибудь развитии, оставив ее при

537

А. А. Григорьев

естественнойсилеигрубоймощи,илишилиеевсякойвозмож-

ности пересоздать действительность, то эта сильная натура,

этот великий дух поневоле исказились и нашли свой выход, свою отраду только в безумном мщении этой ненавистной и враждебной им действительности... Тирания Иоанна Грозного имеет глубокое значение, и потому она возбуждает к нему скорее сожаление, как к падшему духу неба, чем ненависть и отвращение, как к мучителю... Может быть, это был свое-

го рода великий человек, но только не вовремя, слишком рано явившийся России, — пришедший в мир с призванием на вели-

кое дело и увидевший, что ему нет дела в мире; может быть, в нем бессознательно кипели все силы для изменения ужасной действительности, среди которой он так безвременно явился, которая не победила, но разбила его и которой он так страшно мстил всю жизнь свою, разрушая и ее и себя самого в болезненной и бессознательной ярости... Вот почему из всех жертв его, свирепства, он сам наиболее заслуживает соболезнова-

ния; вот почему его колоссальная фигура, с бледным лицом и впалыми, сверкающими очами, с головы до ног облита таким страшнымвеличием,нестерпимымблескомтакойужасающей поэзии...» (Соч. Белинского, том IV, стр. 284)20.

«Мы, русские, — говорит еще Белинский уже в 1843 году, сильнее и сильнее вдаваясь в свой централизационный взгляд и сопоставляя прямо Петра с Иоанном, как с его предшественником в выработке государственной идеи, — имели своего Ахилла, который есть неопровержимо историческое лицо, ибо от дня смерти его протекло только 118 лет, но который есть мифическое лицо со стороны необъятной важности духа, колоссальности дел и невероятности чудес, им произведенных. Петр был полным выражением русского духа, и если бы между его натурою и натурою русского народа не было кровного родства, его преобразования как индивидуальное дело сильного средствами и волею человека, не имели бы успеха.

Но Русь неуклонно идет по пути, указанному ей творцом ее.

Петр выразил собою великую идею самоотрицания случайно-

го и произвольного в пользу необходимого, грубых форм ложно

538

РАЗВИТИЕ ИДЕИ НАРОДНОСТИ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ СО СМЕРТИ ПУШКИНА

развившейся народности в пользу разумного содержания на-

циональной жизни. Этою высокою способностью самоотрицания обладают только великие люди и великие народы, и ею-то русское племя возвысилось над всеми славянскими племенами;

вней-тоизаключаетсяисточникегонастоящегомогущества и будущего величия. До Петра вся русская история заключалась в одном стремлении к соглашению разъединенных частей страныисосредоточениюеевокругМосквы.Вэтомслучаепомогло и татарское иго, и грозное царствование Иоанна» (Соч.

Белинского, том VII, стр. 105)21.

После этих нарочно сопоставленных мною мест нельзя не удивляться тому, что Белинский в 1846 году, стало быть,

вэпоху еще позднейшую и еще более теоретическую своей деятельности, находит энергическими стихи Языкова о Грозном — Языкова, которого притом преследовал он беспощадно. Это можно пояснить только великим художническим чувством, которое никогда не покидало нашего критика, как бы сильно ни вдался он в теорию.

«Одушевляясь прошедшим, — пишет он в одной рецен-

зии 1846 года (X, 389), — как «почтенный собеседник стари-

ны», г. Н. Языков, вдруг обмолвился несколькими энергическими стихами об Иване Грозном:

Трех мусульманских царств счастливый покоритель И кровопийца своего!

Неслыханный тиран, мучитель непреклонный, Природы ужас и позор!

В Москве за казнью казнь; у плахи беззаконной Весь день мясничает топор, По земским городам толпа кромешных бродит, Нося грабеж, губя людей,

И бешено свиреп, сам царь ее предводит22.

Для того чтобы уяснить себе и оценить по достоинству значение взгляда Белинского на личность Ивана IV, нужно принять в соображение то обстоятельство, что Белинский был

539

А. А. Григорьев

совершенно незнаком с источниками нашей истории вообще, в его время еще мало доступными, создавал себе Ивана по карамзинским формам с одной стороны, и по отрицанию Полевого — с другой, — всем, следовательно, обязан был своей гениальной чуткости и проницательности. Притом, стремясь разъяснить себе таинственную личность грозного венценосца, он имел в виду цели более психологические и художественные, чем исторические или политические. Он был поражен этим действительно знаменательным образом, поражен как артист, и хотел разгадать внутренние пружины страшных деяний Ивана IV...

В 1836 году, к которому принадлежит первое из выписанных мною мест, Белинский еще был самым ярым поклонником юной французской словесности; стоял, так сказать, на коленях перед нею вообще, перед Бальзаком в особенности; восхищался не только глубоким анализом Бальзака, но и образами вроде Феррагуса в «Histoire de treize»23. Здесь не место говорить о том, насколько он был прав или неправ в тогдашних своих увлечениях. Дело в том, что исходная точка его симпатического взгляда на Ивана IV заключается в увлечении той эпохи вообще, и в его увлечении в особенности, страшными и мрачными натурами, демоническими и разрушительными стремлениями, — стремлениями, выходящими из общего круга, идущими вразрез с общею жизнью. Такою личностью, такою титаническою натурою представил он себе и нашего Грозного. В этом представлении много правды, по крайней мере оно, и одно оно, помогло разгадать сколько-нибудь эту психологическуюзагадку,инетсомнения,чтоеслибыБелинскийпрямопо источникамизучилГрозногосовсехегосторон,онможетбыть удачнее всех разгадал бы эту мрачную и вместе ироническую, частодажеюмористическую(впохожденияхАлександровской слободы, в послании к отцам Белозерского Кирилловского монастыря), вполне русскую личность... Не имея же под рукою ни фактов, ни красок для этой фигуры, он набросил на нее общий байронический тон, и самая речь его в приведенных местах о Грозном отзывается страстной, лихорадочной тревожностью...

540