Материал: Grigoryev_A_A_Apologia_pochvennichestva

РАЗВИТИЕ ИДЕИ НАРОДНОСТИ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ СО СМЕРТИ ПУШКИНА

Но, как писатель общественный, Белинский не мог остановиться на одной художественной симпатии к личности... Он взглянул глубоким взглядом на значение этой личности в нашем развитии общественном, взглянул на Ивана как на общественного двигателя, и сразу проложил и указал дорогу своим ученикам. В статье 1836 года Белинский еще ни слова не говорит о государственном значении Ивана IV. В статье 1841 года он, оговариваясь, что не место и не время распространяться в статье об историческом значении Грозного, дает, однако заметить, что в деле его он видит «великий подвиг», что в его страшных казнях видно стремление пересоздать действительность, говорит, наконец, прямо, что, может быть это был преждевременно явившийся великий человек... Вся последующая школа родового быта уже заключается в этом взгляде. Она отбросит только слово «может быть», которое и сам Белинский поставил потому только, что не владел достаточным количеством фактов, подтверждающих взгляд и почерпнутых прямо из источников, — потому только, что говорил гадательно. Когда же явилась книга Котошихина24, когда отрицателям представилась целая масса фактов, обличающих «ужасную действительность», тогда Белинский прямо и последовательно признал Ивана IV предшественником Петра Великого, как свидетельствует третье приведенное мною место, — вместе с тем, по своей неумолимой последовательности, он наравне с Иваном признал и татарское иго необходимым звеном в нашем государственном развитии...

Но не только основная идея всех последующих взглядов на личность Ивана IV и его историческое значение заключает- сявприведенныхвыписках, —нет!внихзаключаютсянамеки на все самые тонкие подробности. У Белинского уже является та мысль, что Иван IV пришел в мир с «призванием на великое дело». Г. Соловьев только развил это «призвание» фактически и раздвинул пределы брошенной Белинским мысли только тем, что стал доказывать в Иване сознательное чувство этого призвания. Белинский указал на разубеждение Грозного в Сильвестре и Адашеве. Гг. Соловьев и Кавелин только смелее

541

А.А. Григорьев

ипрямее объявили их и их партию отсталыми людьми, а Грозного и палача Томилу прогрессистами. Все, одним словом, что развилось после в целую теорию, существует уже в зародыше в мыслях Белинского, все, даже, к сожалению, до клика: vae victis! — этого грустного результата исторического фата-

лизма, породившего теорию родового быта и централизации. У Белинского клик этот только напряженней и лихорадочней («Трепещите, буйные и крамольные бояре» и т.д.)...

Белинский прежде всего обладал гениальным чутьем, и потому нисколько не удивительно, что он наметил геркулесовы грани теории отрицания и централизации. Можно сказать, что бросившись раз по пути этой теории, он уже носил ее в себе совершенно непосредственно, и переменяя часто взгляд на частные явления, идее централизации остается верен постоянно до последнего года жизни, когда в нем, по-видимому, готовился какой-то перелом, совершению которого воспрепятствовала смерть. В 1836 ли году, фанатический поклонник бурного романтизма; в 1838 ли или 1839 году, — фанатик разумности действительности и ярый гонитель французов, романтизма и либерализма, в сороковых ли годах предсказатель прогресса, он твердо и неуклонно стоит в одном — в отрицании и централизационных началах. Этим объясняются его нелюбовь к славянству и стремлениям славянизма, его вражда к малороссийской литературе как к местной литературе и т.д. Эта нелюбовь к славянству и эта вражда к местной малороссийской литературе в нем являются чем-то странно инстинктивным.

Нет сомнения для того, кто пристально проследил деятельностьБелинского,втом,чтоэпохаот1834до1836года,т.е. эпоха деятельности в «Телескопе», — единственная, в которой мы видим его вполне, так сказать, нараспашку, не подчиненным никакой извне пришедшей теории, отдающимся беззаветно всем страстным сочувствиям; по временам только страстные порывы его умеряются влиянием чужой могущественной мысли Надеждина, но и то борются с этим влиянием. Всего замечательнее, что и в эту эпоху Белинский или прямо восстает

542

РАЗВИТИЕ ИДЕИ НАРОДНОСТИ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ СО СМЕРТИ ПУШКИНА

на первые выражения исключительно народных стремлений, или относится к ним отрицательно, насмешливо...

Первоначальные стремления исключительно народного направлениявыражалисьчастоиливнескладныхформах,как, например, оправдание кулака, или в юношеском высокомерии

изаносчивости против западного образования. Выходку Белинского против «кулака» я уже приводил. Не менее замечательны и две выходки его в рецензии на книгу Венелина «О характере народных песен у славян задунайских».

Венелин был один из благороднейших деятелей славянства и один из даровитейших представителей славянской мысли. Человек сердца, более чем человек ума, обладавший громадною, но беспорядочнейшею ученостью, одаренный гениальным историческим чутьем и предупредивший многими идеями великого Шафарика, в отношении к которому он был своегородадопотопноюформацией,онвносилвнаукувсесимпатии и все глубокие ненависти угнетенного племени, за которое, как и за все славянские племена в совокупности, он готов был идти на крест и мучения25. Статья его о песнях задунайских славян, как все его, к сожалению еще неизданные вполне, сочинения, представляет смесь гениальнейших соображений

иглубокой критической проницательности с мыслями недозрелыми и неразъясненными, а иногда даже просто незрелыми

итемными, но исполненными самой страстной заносчивости. Холодно, и то как бы повинуясь общему духу своего тогдашнего журнала, хвалит Белинский достоинство книги Венелина, но явно враждебно относится к ее слабым сторонам, с какойто злостью выставляет их, и высказывает резко свое несочувствие к славянству, его интересам, его враждам, стремлениям

идаже к его истории.

«Мы пропускаем, — говорит он, — что язык г. Венелина нередко бывает неправилен и странен, что он любит употреблять слова и выражения, никем не употребляемые, как-то: «кухонность человеческого рода» и тому подобные, которых немало; все это не важно. Но нас удивили некоторые его мысли, изложенные частью в выносках, частью в прибавлениях к

543

А. А. Григорьев

статье; они кажутся нам в совершенной дисгармонии с теми, о которых мы говорили выше. С трудом верится, чтобы те и другие принадлежали одному и тому же лицу. Что значит, например, эта насмешка над Гёте за то, что он выдал Елену «Илиады» за немца Фауста? Неужели почтенному автору неизвестно, что есть художественные сочинения, которые, будучи неестественны, несбыточны и нелепы в фактическом отношении, тем не менее истинны поэтически? Неужели ему неизвестно, что в творчестве сказка или рассказ бывает иногда только символом идеи? Что за насмешка над красавицею Еленою, которую автор грозится наказать самым славянским, т.е. самым варварским, наказанием? За что такая немилость? Неужели почтенный автор думает, что действующие лица в поэме должны быть резонабельны, нравственны, словом, должны отличаться хорошим поведением? Неужели ему неизвестно, что самые понятия о нравственности не у всех народов сходны? Елена нисколько не оскорбляла своим поведением жизни древних; она совершенно в духе народа и в духе времени. Ее так же смешно упрекать в безнравственности, как смешно упрекать задунайских славян в том, что они головоре-

зы» (Соч. Белинского, том II, стр. 175)26.

По-видимому, в высшей степени правильны здесь нападки Белинского, но в этих правильных и разумных нападках кроется столько инстинктивно враждебного, что желчь в них постепенно накипает-накипает и наконец прорывается злобною выходкою против задунайских славян, столь дорогих сердцу благородного, самоотверженного труженика болгарского и всего славянского дела... Дело ясное теперь для нас, читателей, что все «неужели», обращаемые рецензентом к Венелину, «неужели» столь справедливые и разумные, в сущности к Венелину не относятся. Все, о чем допрашивал его Белинский, Венелин знал, конечно, так же хорошо, как сам Белинский, но у Венелина кровь кипела, желчь подымалась при слове «немец», и вот рука расходилась, в ученой книге вырвались необдуманные слова племеннойненависти, — хоть на чем-нибудь, хоть некстати, да сорвать злость на немцев! До

544

РАЗВИТИЕ ИДЕИ НАРОДНОСТИ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ СО СМЕРТИ ПУШКИНА

Елены, до Фауста — тут и дела нет, тут звучит старая песнь о Любушином суде, что не хорошо

искать у немцев правды...

У нас правда по закону святу, Принесли ту правду наши деды Через три реки на нашу землю.

Тут явно видима наивная, племенная обмолвка. И вот обмолвка эта попадается человеку, у которого кровь кипит и желчь накипела от противоречий нашей славянской действительности тому блестящему идеалу, который выработало остальное человечество, который именно в нашей славянской действительности видит причины нашей отсталости и неразвитости...

Оба эти человека правы... но за наивную, почти детскую в своей заносчивости, обмолвку одного, злобно и даже расчетливо мстит другой. Этот другой сильнее и ясностью ума и твердыми, хотя чужими основами взгляда.

«Потом, — продолжает рецензент, — что это за нападки на Гердера и Гизо? И за что же? За то, что они находили дух рыцарства и героизма только в немецких племенах, а не в славянских? Странно. Конечно, героизм, т.е. непоседность, предприимчивость и страсть к кровопролитию свойствен-

ны всякому младенчествующему народу более или менее; но самый этот героизм имеет больший или меньший круг дей-

ствия. Норманны переплывали моря и завоевывали отдален-

ные страны, а славяне дрались со своими соседями, или друг с другом. Что же касается до рыцарства, то оно без всякого сомнения принадлежит исключительно одной Европе Средних веков, и именно немцам. Рыцарство и героизм очень похожи друг на друга, но между ними есть и большая разница; геро-

изм бывает почти всегда бессмыслен, а рыцарство водится идеею! Где же надо искать этой идеи? Неужели в бессмыс-

ленной резне задунайских славян с турками или кавказских племен между собою? За что же г. Венелин так сердится на

545