Материал: Grigoryev_A_A_Apologia_pochvennichestva

РАЗВИТИЕ ИДЕИ НАРОДНОСТИ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ СО СМЕРТИ ПУШКИНА

вершеннонепосредственнойивовсенезараженнойутонченнымивкусаминатуры,онтожетюфяк,хотьиоченьхорошийчеловек. «Да он, я вижу, на все руки... Каков тихоня?» – говорит она судивлением,узнавшиоботношенияхегокЛизе...Сталобыть,

иона не подозревала, что он может увлечь женщину... Все дело в том, что Лаврецкий по натуре своей гораздо более тюфяк, чем герой Писемского. Герой Писемского – не просто тюфяк: он, с одной стороны, зверь, с другой – циник, циник, коснеющий в своем цинизме, циник, для которого нет и выхода из его цинизма. Между самою женитьбой его и, стало быть, между первым чувством к женщине, или, лучше сказать, к женственности, и таковым же Лаврецкого – большое различие. Побудительные причины женитьбы Павла Бешметева исключительно животные: среда, в которую он брошен, среда, с которой не разорвало его – странное дело! – и университетское образование, а которая между тем такова, что развитая и честная сестра его балует его животные инстинкты и устраивает благополучно безнравственный брак с не любящей его нисколько девушкой, на основании всегдашней надежды, что, дескать, «стерпится – слюбится...», эта среда холит, лелеет и растит его хвост. В том, что Писемский взял своего героя неотделимо от его среды жизни, заключается и могущественная сила его произведения,

ивместе с тем психологически-художественная ошибка. Натура страстная до зверства, сильная и впечатлительная, дикарь и тюфяк, Павел Бешметев влечет к себе глубокое сочувствие, но невольно ведь возбуждается вопрос: каким образом мимо этой страстнойивпечатлительнойнатурыпрошлоразвитиевека,как ононеподействовалонанеговнутренне?ибовнешнимобразом он с ним знаком, он читал, учился, учился даже основательнее героя «Дворянского гнезда», который почти что самоучка...

Павел Бешметев влюбляется чисто животно, любит нисколько не тоньше Задор-Мановского, другого героя Писемского («Боярщина»); Павел Бешметев способен был бы жить как муж с своей женою, даже зная за нею неверности, что для Лаврецкого невозможно, потому что он влюбился в идеал, а не в плоть, любил идеал: раз идеал разбился – разбилась и любовь.

291

А. А. Григорьев

Сравнение этих двух лиц, внешне сходных и натурою и положением, чрезвычайно поучительно, – но оно не приведет ни к какому результату, если при нем останешься только в границах чисто художественной критики.

Художественные представления – не порождения мозга, а чада плоти и крови. В различии представления двух лиц, принадлежащих, по-видимому, к одному типу, лежит на дне различие моральных, да и всяких верований, различие всего миросозерцания двух, по-видимому, недалеких одна от другой, эпох, из которых к одной, старшей по времени, принадлежит автор «Дворянского гнезда», а к другой, младшей, — автор «Тюфяка».

Одна эпоха веровала исключительно в развитие, то есть в силы и их стремления.

Другая верит исключительно в натуру, то есть в почву и среду.

В числе эпизодических сцен тургеневского произведения, тоестьэпизодическихвотношениикодномуотделанномууголку его картины, а не к целому холсту, на котором задумывалась картина, есть одна, особенно поразительная своею глубокою верою в развитие, в силы, это – сцена свидания Лаврецкого и Михалевича, сцена, в которой рисуется целая эпоха, целое поколение с его стремлениями, глубоко знаменательная историческая сцена,дополняющаяизображениетогомира,изкотороговышел Рудин... Вот она; я позволяю себе повторить ее вам и читателям; ибо в ней все характерно в высочайшей степени:

«Когда Лаврецкий вернулся домой, его встретил на пороге гостиной человек высокого роста и худой, в затасканном синем сюртуке, с морщинистым, но оживленным лицом, с растрепанными седыми бакенбардами, длинным, прямым носом и небольшими воспаленными глазками. Это был Михалевич, бывший его товарищ по университету. Лаврецкий сперва не узнал его, но горячо его обнял, как только тот назвал себя. Они не виделись с Москвы. Посыпались восклицания, расспросы; выступили на свет Божий давно заглохшие воспоминания. Торопливо выкуривая трубку за трубкой, отпивая по глотку чаю

292

РАЗВИТИЕ ИДЕИ НАРОДНОСТИ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ СО СМЕРТИ ПУШКИНА

и размахивая длинными руками, Михалевич рассказал Лаврецкому свои похождения; в них не было ничего очень веселого, удачей в предприятиях своих он похвастаться не мог, – а он беспрестанно смеялся сиплым, нервическим хохотом. Месяц тому назад получил он место в частной конторе богатого откупщика, верст за триста от города О.., и, узнав о возвращении Лаврецкогоиз-заграницы,свернулсдороги,чтобыповидаться со старым приятелем. Михалевич говорил так же порывисто, как и в молодости, шумел и кипел по-прежнему. Лаврецкий упомянул было о своих обстоятельствах, но Михалевич перебил его, поспешно пробормотав: «Слышал брат, слышал, – кто это мог ожидать?» – и тотчас перевел разговор в область общих рассуждений.

– Я, брат, – промолвил он, – завтра должен ехать; сегодня мы, уж ты извини меня, ляжем поздно. Мне хочется непре-

менно узнать, что ты, какие твои мнения, убежденья, чем ты стал, чему жизнь тебя научила? – (Михалевич придерживал-

ся еще фразеологии тридцатых годов). Что касается до меня, я

во многом изменился, брат; волны жизни упали на мою грудь, – кто бишь это сказал? – хотя в важном, в существенном я не изменился;япо-прежнемуверювдобро,вистину;ноянетоль- ко верю, – я верую теперь, да – я верую, верую. Послушай, ты знаешь, я пописываю стихи; в них поэзии нет, но есть правда. Я тебе прочту мою последнюю пьесу; в ней я выразил самые задушевные мои убеждения. Слушай. – Михалевич принялся читать свое стихотворение; оно было довольно длинно и оканчивалось следующими стихами:

Новым чувствам всем сердцем отдался, Как ребенок душою я стал:

И я сжег все, чему поклонялся, Поклонился всему, что сжигал.

Произносяпоследниедвастиха,Михалевиччутьнезапла-

кал; легкие судороги – признак сильного чувства – пробежали по его широким губам, некрасивое лицо его просветлело. Лав-

293

А. А. Григорьев

рецкий слушал его, слушал... дух противоречия зашевелился в нем; его раздражала всегда готовая, постоянно кипучая восторженность московского студента. Четверти часа не прошло, какужезагорелсямеждунимиспор,одинизтехнескончаемых споров, на который способны только русские люди. С оника, после многолетней разлуки, проведенной в двух различных мирах, не понимая ясно ни чужих, ни даже собственных мыслей, цепляясь за слова и возражая одними словами, заспорили они о предметах самых отвлеченных – и спорили так, как будто дело шло о жизни и смерти обоих; голосили и вопили так, что все люди всполошились в доме, а бедный Лемм, который с самого приезда Михалевича заперся у себя в комнате, почувствовал недоуменье и начал даже чего-то смутно бояться.

–Чего же ты после этого? разочарованный? – кричал Михалевич в первом часу ночи.

–Разве разочарованные такие бывают? – возражал Лаврецкий. – Те все бывают бледные и больные, – а хочешь, я тебя одной рукой подниму?

–Ну, если не разочарованный, то скептык, это еще хуже

(выговор Михалевича отзывался его родиной, Малороссией).

Ас какого права можешь ты быть скептиком? Тебе в жизни не повезло, положим; в этом твоей вины не было; ты был рожден с душой страстной, любящей, – а тебя насильственно отводили от женщин, первая попавшаяся женщина должна была тебя обмануть.

–Она и тебя обманула, – заметил угрюмо Лаврецкий.

–Положим, положим; я был тут орудием судьбы, – впро-

чем, что это я вру – судьбы нету; старая привычка неточно выражаться. Но что ж это доказывает?

–Доказывает то, что меня с детства вывихнули.

–А ты себя вправь! – на то ты человек, ты мужчина; энергии тебе не занимать стать! Но как бы то ни было, разве можно, разве позволительно – частный, так сказать, факт возводить в общий закон, в непреложное правило?

–Какое тут правило? – перебил Лаврецкий. – Я не при-

знаю...

294

РАЗВИТИЕ ИДЕИ НАРОДНОСТИ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ СО СМЕРТИ ПУШКИНА

–Нет, это твое правило, правило, – перебивал его, в свою очередь, Михалевич.

–Ты эгоист, вот что! – гремел он час спустя. – Ты желал самонаслажденья, ты желал счастья в жизни, ты хотел жить только для себя...

–Что такое самонаслажденье?

–И все тебя обмануло; все рухнуло под твоими ногами.

Ионо должно было рухнуть. Ибо ты искал опоры там, где ее найти нельзя; ибо ты строил свой дом на зыбком песке...

–Говори ясней, без сравнений, ибо я тебя не понимаю.

–Ибо, пожалуй, смейся, – ибо нет в тебе веры, нет теплоты сердечной; ум, все один только копеечный ум... ты, просто,

жалкий отсталый вольтерьянец – вот ты кто.

–Кто, – я вольтериянец?

–Да, такой же, как твой отец, – и сам того не подозре-

ваешь.

–После этого, – воскликнул Лаврецкий, – я вправе сказать, что ты фанатик!

–Увы! – возразил с сокрушеньем Михалевич, – я, к несча-

стью, ничем не заслужил еще такого высокого наименования...

–Я теперь нашел, как тебя назвать, – кричал тот же Михалевич в третьем часу ночи. – Ты не скептык, не разочаро-

ванный, не вольтериянец, ты – байбак и ты злостный байбак, байбак с сознаньем, не наивный байбак. Наивные байбаки ле-

жат себе на печи и ничего не делают, потому что не умеют ничего делать; они и не думают ничего; а ты мыслящий человек – и лежишь; ты мог бы что-нибудь делать – и ничего не делаешь; лежишь сытым брюхом кверху и говоришь: так оно и следует лежать-то, потому что все, что люди ни делают, – все вздор и ни к чему не ведущая чепуха.

–Да с чего ты взял, что я лежу? – твердил Лаврецкий, – почему ты предполагаешь во мне такие мысли?

–А сверх того вы все, вся ваша братия, – продолжал не-

угомонный Михалевич, – начитанные байбаки. Вы знаете, на какую ножку немец хромает, знаете, что плохо у англичан и у французов, – и вам ваше жалкое знание в подспорье идет,

295