Материал: Grigoryev_A_A_Apologia_pochvennichestva

Эстетика народной жизни

чие между взглядом толпы и взглядом людей, стоявших с ним в уровень. Начну с последнего различия. Вы знаете, как Гёте смотрел на Байрона; вы помните, как поэтически, но вместе с тем свысока изобразил он его в Эйфорионе своего «Фауста»:

Icarus, Icarus,

Leiden genug!30

Молодую, необузданно порывистую и отчасти неразумную, но ничем неудержимую силу видел он в нем, блестящий метеор, рассыпающийся прахом. Замечательнее же всего, что неПрометеем,аюношей,толькочтовышедшимизотрочества, представлял себе многодумный веймарский старец этого — в глазах толпы — мужа борьбы с людьми и с судьбою, этого мрачного скитальца, проклинавшего свою туманную родину, этого таинственного Лару31, душа которого бездонна, как бездна. Для него, — умевшего, однако, понимать борьбу прометеевскую, создавшего титанический образ, перед которым несколько призрачны кажутся мрачные корсары Байрона, — для него, вложившего в уста своего Прометея все энергическое, что человеческая гордость может сказать о себе:

Ich — Dich ehren? Wofur?

…………………………

Da sitz ich, Forme Menschen

Nach meinem Bilde,32 —

демонический дух Байрона был ясен, и ясен был сам поэт, яснее, может быть, чем был он, или просто сказать, чем хотел быть для самого себя, — хотел быть, потому что слишком хотел казаться таковым толпе.

Другой поэт, — не стану мерить сил его с силами Байрона, ибо всякому истинно великому поэту отпускается на долю равное количество сил, но не равна мера этих различных сил в немсамом, —другойпоэт,которомуданобылорасти,т.е.быть

31

А.А. Григорьев

иотроком, и юношей, и мужем, который был бы, без сомнения,

имудрым старцем, если бы трагическое начало, тяготеющее над судьбою наших поэтов, не пересекло нити его течения в самую пору мужества, — поэт, подвергавшийся сильному влиянию Байрона, — в самую эпоху такого влияния представлял себе этого «властителя дум» своего поколения в виде моря, обращаясь к сему последнему:

Он был, о море! твой певец...

Твой образ был на нем означен, Он духом создан был твоим, Как ты, велик, могуч и мрачен, Как ты, ничем неукротим33.

В других случаях он называет его «поэтом гордости» («как Байрон, гордости поэт») — и, разумея глубоко значение его поэзии, равно как и самый ее источник:

Лорд Байрон прихотью удачной

Облек в унылый романтизм

И безнадежный эгоизм,

ясно видит притом, каким веком эта поэзия вызвана:

Свидетелями быв вчерашнего паденья, Едва опомнились младые поколенья. Жестоких опытов сбирая поздний плод. Они торопятся с расходом свесть приход. Им некогда шутить, обедать у Темиры,

Иль спорить о стихах. Звук новой, чудной лиры,

Звук лиры Байрона едва развлечь их мог34.

Только один поэт принял в Байроне все за чистую монету, поэт постоянного напряжения мысли и чувства, писатель наименее всего искренний, у которого своего, лично-заветного чрезвычайно мало и которому по этому самому ничего не

32

Эстетика народной жизни

стоило и доселе ничего не стоит поддаваться какому угодно энтузиастическому настройству: я говорю о Ламартине, холодном энтузиасте, которому доныне ничего не значит сегодня поэтизировать Максимилиана Робеспьера с компанией, а завтра поэтизировать также Солиманов и Магометов с их деспотизмом. Ламартин один признал в Байроне то, чем Байрон хотел казаться, — поэтического сатану (несмотря на свои тогда христианские стремления), подверг, в угоду байроновскому обаянию, сомнению вопрос о том, точно ли зло есть зло и добро — добро?

Toi dont le monde encore ignore le vrai nom,

Esprit mysterieux, mortel ange ou demon,

Qui que tu sois, Byron, bon ou fatal genie,

J’aime de tes concerts la sauvage harmonie,

Comme j’aime le bruit de la foudre et des vents,

Se melant dans l’orage a la voix des torrents;

La nuit est ton sejour, l’horreur est ton domaine,

L’aigle, roi des deserts, dedaigne ainsi la plaine,

Il ne veut, comme toi, que des rocs escarpes

Que l’hiver о blanchis, que la foudre a frappes...35

Наконец, любопытно еще отношение к Байрону Жуковского и Козлова, поэтов не равных между собою по силам их дарований, но, так сказать, однозвучных: любопытно, как могущественное влияние Байрона на натуры, даже совершенно чуждые мрачного байроновского настройства, на натуры кроткие и задумчивые. Влияние это указывает на одну из существенных сторон Байронова таланта, одну из тех сторон, которыми он сам был отражением существенных сторон духа человеческого. Все, что есть мрачно-унылого, фантастически тревожного, безотрадно горестного в душе человеческой и что по существу своему составляет только крайнюю и сильнейшую степень грусти, меланхолии, суеверных предчувствий и суеверных обаяний, лежащих в основе поэзии Жуковского и в тоне таланта Козлова, — все это нашло для себя в Байроне са-

33

А. А. Григорьев

мого глубокого и энергического выразителя: никто короче его незнаком с мрачным миром однообразно болезненных скорбей, в котором мелькают только

Образы без лиц, Без протяженья и границ36.

Никто не постиг так глубоко все, что есть величавоунылого в развалинах, никто не знает так хорошо призрачной натуры привидений, действия, производимого на организм прикосновениемихдлинныхмраморно-белыхипронзительно- холодных перстов («Явление Франчески Альпу»)37, никто не подметилтакверноистрашносудорожныхдвиженийпальцев, «невольно бьющихся о чело»; никто не сумеет заставить, как он, страдать читателя вместе с его Ларою всеми ужасами бессонной и таинственной ночи... Байрон — великий виртуоз на этих струнах души, — виртуоз, извлекающий из этих тревожных струн звуки, потрясающие натуру человеческую вообще, и естественно, что он действовал магически на такие натуры, в которых особенно развита была чуткость этих струн.

Наконец, что касается до отношений толпы к Байрону, то едва ли не яснее всех усмотрел и поразительнее высказал всю неправильность, фальшь и смешную их сторону наш Грибоедов,заставившийсвоегоРепетиловарассуждатьсдостойными членами его «секретнейшего союза по четвергам»

о камерах, присяжных,

ОБайроне... ну, об матерьях важных.

Всамом деле, для светской толпы, французской ли, нашей ли — та и другая равно невежественны — тупоумной ли немецкой, Байрон равно принадлежал к числу «важных материй», о которых толпа любит рассуждать на досуге, т.е. пережевывать взгляды людей высших, не понимая их.

Отношение к Байрону его собственной страны определялось все тем, что он был эксцентрик и как таковой не подлежал

34

Эстетика народной жизни

уже никакому дальнейшему суду; довольно того, что он вышел из условных орбит условнейшего существования; он мог быть хужеилилучшетого,чемонбылнасамомделе, —этоужениче- го не прибавило и не убавило бы в его эксцентрическом образе.

Таковы различные отношения собственно к Байрону

ик его таланту. На всех он более подействовал, так сказать, стихийными своими началами: Гёте видел нечто слепое в необузданной силе его таланта; Пушкин, поэтизируя эту слепую силу, проникал разумно в ее личные пружины; Жуковский и Козлов сочувствовали великому виртуозу на струнах души, им также, хотя и не в таком сильном строе, доступных... Ламартином только в послании, из которого приводил я отры- вок, —послании,вкоторомБайрон,каковымонхочетказаться, изображается, надобно отдать справедливость, весьма поэтически, — Ламартином только, как выразителем в этом случае потребностей целой пресыщенной и вместе жадной эпохи, —

ипритом им впервые — узаконено слепое стихийное начало, байронизм, это особое поветрие, особый зловещий и фосфорический блеск, увенчавший сначала голову Байрона и перелетевший на несколько других голов; байронизм, которому не подчинялись, конечно, но тем не менее глубоко сочувствовали великие и равные Байрону поэты, Пушкин и Мицкевич; байронизм, которого печать легла и на даровитом немце Гейне, превратившись из иронии мрачной и сплинической в иронию ядовито-болезненную и полунахальную, полусентиментальную, — и на даровитом французе Альфреде де Мюссе, претворившись у него из безотрадного смеха в беззаботно наглый и вместе наивный цинизм или в слезы тоски и стоны искреннего раскаянияв«Confessions d’un enfantdu siecle»38;байронизм,воплотившийся наконец и достигший крайних пределов своих в ярком и могучем таланте Лермонтова и в нем окончательно истощившийся,ибодальнейшееотношениекбайронизмусамого Лермонтова, который был

не Байрон, а другой, Еще неведомый избранник,

35