Материал: Grigoryev_A_A_Apologia_pochvennichestva

А. А. Григорьев

было бы непременно комическое, а лицо Печорина и так уже одною ногою стоит в области комического, что и оказалось, когда писатель не без дарования вздумал после Лермонтова повторить этот образ в лице Тамарина39.

Байронизм как некоторое поветрие выразил свое влияние двояким образом: или он пожирал страстные натуры, слепо и искренне ему отдававшиеся и искавшие в нем опрагматизованиясвоихбезобразий,итакоевлияниенинакомнеотразилось так трагически, как на нашем безвременно и бесплодно погибшем даровитом Полежаеве. Несколько напряженно, но искренне в основах и чрезвычайно сильно выразилось это влияние в таком, например, изображении:

Кто видел образ мертвеца, Который, демонскою силой Враждуя с темною могилой, Живет и страждет без конца? В час полуночи молчаливой, При свете сумрачном луны Исходит призрак боязливый...

………………………………

………………………………

Вот мой удел! — Игра страстей, Живой стою при дверях гроба, И скоро, скоро месть и злоба Навек уснут в груди моей! Кумиры счастья и свободы Не существуют для меня, И, член ненужный бытия,

Не оскверню собой природы!..40

Нет никакого сомнения, что изображавший себя таким образом несчастный поэт, как ни падал он, но все-таки много клеветал на себя, и в этой постоянной клевете на себя, в постоянном стремлении развивать напряженно мрачные стороны

36

Эстетика народной жизни

души заключалось все зло байронизма — зло страшное, когда оно оказывает свое влияние на натуры, подобные натуре Полежаева: найдя оправдание, так сказать, опоэтизирование своих внутренних тревог в слове вождя века, они с каким-то упоением отдавались стремительному потоку страстей, отдавались наслаждению страдания:

В моей тоске, в неволе безотрадной, Я не страдал, как робкая жена; Меня несла противная волна,

Несла на смерть — и гибель не страшна Казалась мне в пучине беспощадной.

Имрак небес, и гром, и черный вал Любил встречать я с думою суровой,

Исвисту бурь, под молнией багровой, Внимать, как муж отважный и готовый Испить до дна губительный фиал41.

Было, в самом деле, нечто обаятельное в этих самовольно развиваемых страданиях, что-то сладкое и вместе лихорадочно-болезненное в этом состоянии духа, что-то безвыходное в этой гордости, отвергающей даже живительный луч света:

Я трепетал, чтоб истина меня, Как яркий луч, внезапно осеня,

Не извлекла из тьмы ожесточенья...42

Но тяжела была расплата за это болезненное сладострастие сердца — и тяжесть расплаты, может быть, нигде не высказана с такою грустью и искренностью, как в следующих полежаевских же стихах:

Я встречаю зарю И печально смотрю,

Как кропинки дождя,

37

А. А. Григорьев

По эфиру слетя, Благотворно живят Попираемый прах, И кипят и блестят

Всеребристых звездах На увядших листах Пожелтевших лугов. Сила горней росы, Как божественный зов, Их младые красы И крепит и растит.

Что ж, кропинки дождя, Ваш бальзам не живит Моего бытия?

Что в вечерней тиши, Как приятный обман, Не исцелит он ран Охладелой души? Ах, не цвет полевой

Жжет полдневной порой Разрушительный зной, Сокрушает тоска Молодого певца, Как в земле мертвеца Гробовая доска...

Я увял — и увял Навсегда, навсегда! И блаженства не знал Никогда, никогда! И я жил, но я жил На погибель свою...

Буйной жизнью убил Я надежду мою...

Не расцвел — и отцвел

Вутре пасмурных дней; Что любил, в том нашел

38

Эстетика народной жизни

Гибель жизни моей.

…………………………

…………………………

Не кропите ж меня Вы, росинки дождя...43

Сдругой стороны, байронизм, как поветрие, выражался

втолпе живыми пародиями, заставившими Пушкина спрашивать, даже несколько во вред своему герою:

Чудак печальный и опасный, Созданье ада иль небес, Сей ангел, сей надменный бес,

Что ж он? Ужели подражанье, Ничтожный призрак, иль еще Москвич в Гарольдовом плаще, Чужих причуд истолкованье, Слов модных полный лексикон, Уж не пародия ли он? 44

В том и в другом случае байронизм, без малейшего сомнения, имел вредное, можно сказать, пагубное влияние. В нем была неправда, стало быть, и безнравственность постольку, поскольку неправда. Неправда же его заключалась в неправильном отношении к мрачным сторонам души, к темным слепым силам, которым байронизм подчинял человеческую натуру. все, что дотоле, т.е. до байронизма, некоторым образом скрывалось или порицалось, порицалось даже и теми, которые не верили ни во что святое: безбожие, эгоизм, сухая гордость, злобная ирония в отношении к людям, бесстыдство отношений к женщинам, — все то, одним словом, что прежде выступало под благопристойною маскою самой чинной нравственности в какой-нибудь Sitten-Lehre барона фон-Книпе45, в каком-либо из романов XVIII века, все это явилось без маски в байрониз-

ме и прямо сказано миру: «поклоняйся мне откровенному, как ты доселе кланялся мне прикрытому»; но между тем, так как

39

А. А. Григорьев

сама по себе поэтическая натура Байрона не могла же принять спокойно обоготворения эгоизма, то оно и выразилось в ней тоской или иронией, что естественным образом окружило эгоизм поэтическим ореолом. Можно сказать, что самая крайность неправды была следствием правдивости и поэтичности натуры Байрона: ненавидя маску ханжества и лицемерия, под которою прятался до него эгоизм, сам развращенный учениями и опытами века, поэт, чем носить маску, готов был лучше клеветать на самого себя: таков он, когда смеется своим сатаническим хохо- томнадтем,чтоматросысъелиДон-Жуановаучителя;таковон, поющий неистовый гимн чувственности по поводу любви ДонЖуана и Гайде; таков он в анализе отношений леди Аделины к Жуану. Все это — неправда, все это — напряжение, клевета на самого себя и на душу человеческую, клевета, происходящая, с одной стороны, из прихоти человека, пресыщенного изображениями условной и истрепанной добродетели, изображениями в самом деле приторными, а с другой стороны, — из правдивого негодования на ложь и лицемерие жизни.

Байрон есть пламенный поэтический протест личности против всего условного в окружавшем его общежитии и потому может быть судим только с высшей точки зрения христианского суда, но не с точки зрения нравственности того общежития,которогомузаегобылаказнию:онничегоиногонесделал, как обнажил только то, что прикрывалось ветхим покровом условного, сорвал маску с обоготворенного втихомолку эгоизма и, как истинный, глубокий поэт —воспел торжество этого страшного начала с тоской и ядовитой иронией. В них-то, в этойтоскеииронии —еговеликаясила,ибоони —горестный плач об утраченных и необретаемых идеалах; в них-то, в этой же тоске и иронии — его слабость, ибо с ними связаны у него шаткость основ миросозерцания, отсутствие нравственного, т.е. целостного взгляда, отсутствие возможности суда над жизнию и, по этому самому, отсутствие возможности быть поэтом эпическим или драматическим, вообще быть чем-либо, кроме поэта лирического или, лучше сказать, великого лирического виртуоза на известных, указанных мною струнах. Высшее об-

40