Материал: Grigoryev_A_A_Apologia_pochvennichestva

А. А. Григорьев

шее создание Пушкина, «Бориса Годунова», и образовала целую литературу исторических романов...

Да! Это была деятельность могучая, деятельность вполне живая,вполнеперешедшаявжизнь,перваяперешедшаявжизнь после Петровской реформы. Пора это сознать, пора воздвигнуть памятник великому мужу, вполне его достойный, памятник, который не гласил бы о том, чего он не дал и дать не мог, но который зато исчислял бы все, что он сделал для нашего развития.

Батюшков когда-то сравнивал Ломоносова с Петром Великим, но это сравнение гораздо больше идет к Карамзину, чем к Ломоносову. Карамзин был первый европеец между русскими, и вместе с тем первый истинно русский писатель, за исключением комика Фонвизина. Это исключение я припоминаю постоянно, потому только, впрочем, что комизм есть исключительная, особенная способность русского ума, способность одинаково сильная во все времена — у Даниила Заточника столько же, как у Дениса Фонвизина.

Между тем, однако, наш первый великий писатель является и в своей первоначальной и в своей последующей деятельности проводником общего, стало быть западного, образования. Нужды нет, что тон его, чуждый миросозерцания наших летописей в первых томах его «Истории», крепнет и растет в последующих до преобращения в летопись в последнем; нужды нет, что чем более сливается он со старой Русью, тем более становится он русским; он все-таки русский европеец, он участник великой жизни, совершавшейся на западе Европы...

В этом для нас, потомков и наследников великого мужа, его значение. Увы! тщетно хотели бы мы возвратиться к временам давно минувшим. Татарское и московское иго, оба в сущности равносильные, оторвали нас от них невозвратимо; пал Великий Новгород, пал пригород его Псков, и только создания истинных поэтов, как Мей, напоминают нам об их славном существовании32...

И только Карамзин в настоящее время (подумайте об этом: в настоящее время!!) остается настольною книгою для всех, кто не утратил любви и благоговения к жизни предков...

466

РАЗВИТИЕ ИДЕИ НАРОДНОСТИ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ СО СМЕРТИ ПУШКИНА

А между тем этот великий писатель был проводник европейского, общечеловеческого развития, по крайней мере в лучшую, в не-старческую эпоху его деятельности...

За ним последовал другой великий писатель — Жуковский. Это светлое и благородное имя, давно, как будто per taciturn consensum33,покакому-топреднамерению —исчезло внашей литературе. О нем никто не вспоминает, как будто бы его не было. Между тем, этот высоко замечательный поэт внес новуюструювнашулитературуипосредствомее(благодарность Карамзину, сроднившему жизнь с литературой) в нашу жизнь. Это была струя романтическая, струя тревожных, едва определенных ощущений, шевелящих и раздражающих, ничего не дающих и к чему-то безвестному влекущих; струя, изливающаяся сладкозвучной, прекрасной, поэтической речью; струя, роднившая нас со всем истинно поэтическим, что пережито на Западе. Жуковский был наш отзыв на всю поэзию Запада, как Карамзин был наш отзыв на всю кипучую умственную деятельность западной жизни. В них обоих сказались наши силы понимания, силы сочувствия...

И вот вслед за ними явился «поэт», явилась великая творческая сила, равная по задаткам всему, что в мире являлось не только великого, но даже величайшего: Гомеру, Данте, Шекспиру, — явился Пушкин.

Я не могу и не хочу здесь коснуться значения Пушкина как нашего величайшего народного поэта, величайшего представителя нашей народной физиономии. Я беру здесь только моральныйпроцесс,совершившийсявегонатуреидлянасвысоко поучительный. Пушкин начал, не скажу с подражания, но с поклонения Байрону, с протеста против действительности, и Пушкин же кончил «Повестями Белкина», «Капитанской дочкой» и проч., стало быть, смирением перед действительностью, его окружавшей. Еще прежде «Повестей Белкина» и «Капитанской дочки» поэт в «Онегине» обещал нам

Поэму песен в двадцать пять...

Детей условленные встречи,

467

А.А. Григорьев

Устарых лип, у ручейка,

ит.д.

Еще прежде грозил он нам, великий протестант, давший нам «уголовных преступников» (по толкованию «Маяка» и «Домашней беседы») в виде «Пленника», «Алеко», «Мазепы», — примирением с действительностью, какова она есть:

Теперь милей мне балалайка, Да пьяный топот трепака Перед порогом кабака; Мой идеал теперь хозяйка,

Да щей горшок, да сам большой34.

Мы долго ему не верили в его разубеждениях... Наконец он выступил перед нами совершенно новый, но одинаково великий, как и прежде, в своих новых созданиях, в «Капитанской дочке», «Летописи села Горюхина»...

Мы изумились. Пред нами предстал совершенно новый человек. Великий протестант умалился до лица Ивана Петро- вичаБелкина,долица,хотянесколькоиронически,новсе-таки подчиненного окружающей его действительности...

Чтожеэтотакое?спрашиваюявас,моичитатели, —спра- шиваю честно, с полным желанием, чтобы вы дали мне ответ и разрешение... — мне, излагающему перед вами без страха и сомнениявсемоиразмышленияонашейлитературеионашем общественном развитии...

Пушкин, создающий идеалы протеста, «Пленника», «Алеко», «Онегина», «Мазепу», — и Пушкин, пишущий «Летопись села Горюхина», «Повести Белкина», «Капитанскую дочку»...

Но, — и в этом главная сила, — Пушкин, в то же самое время пишущий «Каменного гостя», «Дубровского» и множество лирических произведений, на которых как нельзя более очевидно присутствие протеста...

468

РАЗВИТИЕ ИДЕИ НАРОДНОСТИ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ СО СМЕРТИ ПУШКИНА

Пушкин был весь — стихия нашей духовной жизни, отражение нашего нравственного процесса, выразитель его столько же таинственный, как сама наша жизнь...

Замечательно, что со смерти его собственно начинается раздвоение двух лагерей.

III

Всем предшествовавшим очерком хотел я показать только то, что до конца пушкинской эпохи вопрос о нашей народности и ее значении вовсе даже и не возникал в литературе в тех формах, в которых возник он и развился в эпоху последующую.

Белинский в «Литературных мечтаниях» — своей первой значительной по объему и содержанию статье — называет эпоху ему современную романтически-народным периодом литературы; но эпитет «народный» не играет в этом названии особенно важной роли, не имеет особенно решительного значения, не делит еще мыслящих людей на два лагеря. И.В. Киреевский, один из главных будущих поборников славянофильства, выступает на поприще статьею о движении литературы в «Деннице» 1834 года, отличающейся только первым

ипритом глубокомысленным приложением идей германской философии, к рассматриванию развития нашей умственной жизни, и журналом «Европеец», которого продолжать он не мог по не зависевшим от него обстоятельствам35, но который

ипо названию и по направлению, уже резко обозначившемуся с первой книжки, должен был основательно, серьезно и глубоко вводить нас в круг европейской мысли и развития. Если в литературе и являлась в то время оппозиция, то в двух, по сущности, впрочем, сходных формах: в оппозиции Пушкина

иего друзей, круга избранных литераторов — промышленной литературе, в оппозиции несколько аристократической и потому не всегда правой, — и в оппозиции серьезных, действительно ученых людей, немногих глубоких мыслителей, во главе которых стояли Киреевский и Надеждин, — каждый,

469

А. А. Григорьев

впрочем, по-своему и друг от друга независимо, — поверхностному, наскоро нахватанному образованию, представителем которого был Н.А. Полевой. Оппозиция эта — гордая и уединенная в Киреевском и его друзьях, резкая в Надеждине

иего «Телескопе», тоже не была во всех пунктах права, ибо не признавала огромных заслуг Полевого и его направления. К ней примкнул тогда еще юный Белинский, потому что и не к чему иному было ему примкнуть, — примкнул, впрочем, только тогда, когда Н.И. Надеждин из ожесточенного зоила Пушкина, из Никодима Недоумки36 «Вестника Европы» обратился с первой же книжки своего «Телескопа» в ревностного

ипочти единственного поклонника поэта за его «Бориса», холодно принятого публикою и журналами.

Но ни одна из тогдашних оппозиций и не подымала даже вопроса о народности нашей, т.е. о том, действительно ли мы имеем, можем иметь, выразили ли и выразим ли свою самостоятельность умственную и нравственную в ряду других европейских самостоятельностей. Вопрос этот казался легок и прост именно потому, что никем еще не был смело и честно поднят, казался даже порешенным таким людям, как Надеждин и Белинский. Эпоху пушкинскую они называли романтически-народною, т.е. считали, что с нее именно начинается заявление нами нашей своеобразности, и кроме того, еще потому, что современная европейская литература после Реставрации была романтически-народною во Франции, а в Германии стала таковою еще раньше. В их убеждении было много истинного, по крайней мере, что касается до народного значения Пушкина, гораздо больше истинного, чем в новейших вопросах, задаваемых почтенным критиком «Отечественных записок» насчет народности Пушкина, но, вместе с тем, было много и наивного. Исторические романы, между прочим, из которых самые лучшие, лажечниковские, представляли смесь самую странную немногого правдивого со многим фальшивым, — самые смелые, как романы Полевого, были ничто иное как полемические выходки, облеченные в рассказы, а самые добродушные и пользовавшиеся наиболь-

470