Материал: Grigoryev_A_A_Apologia_pochvennichestva

РАЗВИТИЕ ИДЕИ НАРОДНОСТИ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ СО СМЕРТИ ПУШКИНА

стихотворением, в котором, между прочим, несмотря на его шутливый тон, именно как в зерне заключаются многие последующие отношения литературы нашей к действительности, — и лермонтовское созерцание, выразившееся так энергически горько, —

Люблю отчизну я, но странною любовью, Не победит ее рассудок мой...5

и повести сороковых годов с их постоянно и намеренно злобным изобретением грязной и грубой обстановки, в которой осуждены задыхаться лучшие натуры, — и огаревские вопли

Да! в нашей грустной стороне, Скажите, что ж и делать боле, Как не хозяйничать жене,

Амужу с псами ездить в поле6;

—имрачное,безотрадноесозерцаниевеликогоаналитика«пошлости пошлого человека», — и унылый, туманно-серенький, ненастный колорит, наброшенный на жизнь сентиментальным натурализмом; и, наконец, почти все стихотворения Некрасова, даже до его последнего, т.е. до «Деревенских вестей», которое, впрочем, и стихотворением-то назвать как-то худо поворачивается язык... Все это в сущности есть не что иное, как развитие пушкинского «Каприза», т.е. разъяснение и последовательное раскрытие того созерцания, которое у Пушкина выразилось только как момент в его «Капризе»...

Но Пушкин в нашей литературе был единственный полный человек, единственный всесторонний представитель нашей народной физиономии.

Горькое и безотрадное созерцание окружающей действительности было для него не более, как моментом сознания, — и притом вовсе не таким моментом, который бы выразился у него целою резкою полосою деятельности, вроде лермонтовской, или во вред правдивому и прямому отношению к жиз-

481

А. А. Григорьев

ни, как в повестях сороковых годов. Пушкин — пусть его за отсутствие односторонности и обвиняют поборники теорий

вравнодушии и даже в отступничестве — был прежде всего художник, т.е. великая, наполовину сознательная, наполовину бессознательная сила жизни, «герой» в карлейлевском значении героизма, — сила, которой размах был не в одном настоящем, но и в будущем... Ему было дано непосредственное чутье народной жизни, и дана была непосредственная же любовь к народной жизни. Это (вопреки появившемуся в последнее время мнению, уничтожающему его значение как народного поэта,мнению,родившемусятольковследствиезнакомстванаших мыслителей с народною жизнью из кабинета и по книгам) — неоспоримая истина, подтверждаемая и складом его речи в «Борисе», «Русалке», «Женихе», «Утопленнике», сказках «О рыбаке и рыбке» и «О Кузьме Остолопе»7, отрывком о Медведице и т.д. и, что еще важнее, складом самого миросозерцания

в«Капитанской дочке», «Повестях Белкина» и проч. В те дни даже, когда муза его, по его выражению, скакала за ним Ленорой при луне по горам Кавказа, когда, как говорит он,

...я воспевал

Идеву гор, мой идеал,

Ипленниц берегов Салгира...

когда образы Пленника, Алеко, Гирея и других мучеников страстей теснились в его душу, — эта чуткая душа удивительно верно отзывалась на жизнь действительную, его окружавшую, и, несмотря на то, что поэт встречал еще овладевавшие им образы действительности полушутливым, полусерьезным отвращением:

Тьфу! прозаические бредни,

Фламандской школы пестрый сор!...

умела в этой самой действительности обретать своеобразнейшую поэзию. («Зима. Что делать нам в деревне?..», «Мороз и

482

РАЗВИТИЕ ИДЕИ НАРОДНОСТИ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ СО СМЕРТИ ПУШКИНА

солнце, день чудесный...», «Долго ль мне гулять на свете...», «Грустно, Нина, путь мой скучен...», «Бесы…») Не говорю об образе Татьяны, чисто русском и до сих пор единственно полном русском женском образе, — Татьяны, которая

...русская душою, Сама не зная почему, С ее холодною красою

Любила русскую зиму —

хоть муза поэта в лице ее и явилась

...барышней уездной,

Спечальной думою в очах,

Сфранцузской книжкою в руках...

не говорю о самом Онегине, который хоть вовсе и не

Москвич в гарольдовом плаще,

но все-таки русский человек множеством черт своей натуры...

Все это еще надобно разъяснять и доказывать, а я указываю только на то, что не требует доказательств, — на стремление к семейному началу, неожиданно прорывающееся у того же поэта, который начинает роман свой сатирическим, или по крайней мере юмористическим отношением к этому началу («Родные люди вот какие» и множество других строф), стремление изобразить когда-нибудь

...простые речи Отца иль дяди-старика,

Детей условленные встречи У старых лип, у ручейка...

Беру, наконец, «Повести Белкина», «Летопись села Горюхина», «Капитанскую дочку», в которой в особенности поэт

483

А. А. Григорьев

достигает удивительнейшего отождествления с воззрениями отцов, дедов и даже прадедов, «Дубровского», в котором одно только непосредственное чутье народной сущности могло создать хоть бы ту черту, например, что кузнец, поджигающий равнодушно-сурово приказных, лезет в огонь спасать кошку, чтобы «не погибла божия тварь»...

Что эти создания и эти черты, приводимые мною случайно, без выбора, — зерно всех прямых отношений нашей литературы к народу и его быту, к дедам нашим и прадедам, зерно «Семейной хроники», например, и многих повестей Писемского, точно так, как «Гробовщик» в повестях Белкина — зерно натурализма, едва ли может подлежать сомнению.

Но тем не менее, чисто отрицательное созерцание жизни и действительности является только как момент в полной

ицельной натуре Пушкина... Он на этом моменте не останавливается, а идет дальше, облекается сам в образ Белкина, но опять-таки и на этом не останавливается. Отождествление со взглядом отцов и дедов в «Капитанской дочке» выступает в поэте вовсе не на счет существования прежних идеалов, даже не во вред им, ибо в то же самое время создает он «Каменного гостя»...

Втом-то и полнота и великое народное значение Пушкина, что чисто действительное, несколько даже низменное, воззрение Белкина идет у него об руку с глубоким пониманием и воспроизведением прежних идеалов, тревоживших его душу в молодости, не сопровождается отречением от них...

Пушкиннезападник,ноинеславянофил;Пушкин —рус- ский человек, каким сделало русского человека соприкосновение со сферами европейского развития... Господа, отрицающие значение Пушкина как народного поэта, постоянно указывают на одно: на некоторые фальшивые стороны его «Бориса», т.е. в сущности на фальшивые карамзинские формы, которым даже

ивеликий поэт подчинился как вся его эпоха, ибо фальшиво в «Борисе» только карамзинское, т.е. личность самого Бориса; все же чисто пушкинское (пир ли у Шуйского, сцены ли в корчме, сцены ли битвы, сцены ли у Девичьего монастыря, на

484

РАЗВИТИЕ ИДЕИ НАРОДНОСТИ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ СО СМЕРТИ ПУШКИНА

Лобном месте, и т.д.) — вечно, как сама народная сущность, или — поэтически и общечеловечески правдиво (как, например,сценауфонтанаит.д.).Незабудьтепритом,чтовопиющие на фальшивость некоторых сторон «Бориса», самые эти стороны мерят еще не народным созерцанием, а новыми теориями, сменившими литые и блестящие формы Карамзина. А новые теории, пока они только теории, точно так же способны, как и карамзинские литые формы, вредить художественному представлению быта, что явным образом выказалось в блестящем произведении Мея «Псковитянка», где так хорошо, так вполне народно псковское вече, созданное в поэтической простоте концепции, где так великолепно и вместе правдиво ожидание грозного Ивана Васильевича и первое его появление, и где так смешон этот Иван Васильевич, обнимающийся с сыном и Борисом и рассуждающий о своих государственных теориях совершенно по г. Соловьеву, где является чуть что не нежный и мягкосердечный Иван Васильевич8, тот самый Иван Васильевич, записывавший в свое поминанье весьма большое количество неведомых и безымянных душ, которые «отделал» палач Томило — «их же имена, Господи, Ты веси». поэтому лучше ли бы было, если бы Пушкин создавал своего «Бориса» и по новейшим теориям... пока они только теории? Карамзинские формы часто фальшивы, но у Карамзина не было фальшивых сочувствий и фальшивых антипатий, т.е. сочувствий и антипатий, так резко расходящихся с народной памятью, как резко расходятся с нею иногда теории нашего времени...

Вчитываясь внимательно в пушкинского «Бориса», правильно вынести можно, кажется мне, из такого чтения и изучения — не сомнение в народном значении поэта, а скорее изумление перед его удивительным народным чутьем и перед величием его гениальной силы... «Борис», как и все его драматические попытки, писан очерками9, а не красками, но эти очерки поразительны по своей правде и красоте... Вероятно, поэт чувствовал, что красок настоящих взять ему еще неоткуда, или что такие краски совсем потерялись; да и не мудрено, что они действительно совсем и навсегда затерялись в той

485