Рассказ "Выстрел" является пародией на культуру дуэли. Он показывает отсутствие высшего гуманистического смысла в акте дуэли вследствие избыточной морализации (дуэль как городской культ и ритуал), - смысла, находящегося по другую сторону этого акта, вне обсессии и того, что противоречит обсессии, в сознании того, что человеческая жизнь имеет большую ценность, чем голое тщеславия, которое порабощает людей во имя стереотипов культурной системы. Заключительный выстрел Сильвио, пришедшийся в холст над головой графа, представляет знак возможной и необходимой интеграции эго и личности, знак акта индивидуализации Сильвио, становящегося параболой прощания с этой системой моральных ценностей и этой культурой Данкер З.М. Межтекстовые связи как условие реализации смыслового единства (на материале текстового пространства А.С. Пушкина) // Вестник Санкт-Петербургского университета. - 2019. - №4. - С. 16-20..
"Выстрел" символизирует несостоятельность, абсурдность некоторых моральных и культурных принципов, даже если они представляются важными, средообразующими и доминирующими в определенную эпоху.
В рассказе "Метель" отражается слияние народного рассказчика, народной культуры и культуры царской России и передовой интеллигенции, увиденное глазами Пушкина; затем фольклорного, устного жанра волшебной сказки (байки, легенды) и нового жанра рассказа, а также ведется диалог между русским народом (его духом) и другими народами.
Даже с формальной точки зрения рассказ содержит элементы интертекстуальности и чужой речи - начиная с маркеров в эпиграфе к рассказу (цитата из стихотворения Жуковского), многочисленных пересказов, поговорок нравоучительного содержания, латинских изречений, мифологических аллюзий, заканчивая имплицитной игрой с жанром сказки.
Дискурс этого рассказа включает несколько неожиданных поворотов в развитии событий и их значения. Мария Гавриловна влюбляется в бедного прапорщика. Ее родители не разрешают ей выйти за него замуж, поэтому она решается на тайное венчание. В ночь свадьбы разыгрывается сильная метель. Ее избранник не сумел добраться ко времени бракосочетания в церковь, но зато туда прибыл его суррогат, случайный путник, который очутился в неизбежной и невозможной ситуации, притворившись, что он избранник Марии. Та венчается с ним, но потом видит, что произошла ошибка. Эта ошибка определяет жизни двух молодых людей. Они снова встречаются, не узнав друг друга, и влюбляются. Оба хотят пожениться, но существует препятствие: оба считают, что они уже состоят в браке с другим лицом Киселев В.С. Коммуникативная природа метатекстовых образований // Вестник Томского государственного университета. - 2019. - С. 6-41..
После многих перипетий, когда тайна раскрывается, история заканчивается счастливо, как в сказке. Повествование вначале ведется голосом вымышленного рассказчика Белкина, за которым скрывается Пушкин. Первая часть рассказа, которая заканчивается свадьбой и смешением идентичности, происходит на фоне ярких, драматически напряженных описаний метели. В начале второй части появляются нарративные сигналы присутствия рассказчика и некоторой нарративной дистанции, которая представляет собой дискретную критическую дистанцию в восприятии событий / реальности.
Описывается период после "ошибочной" свадьбы, когда Маша заболевает от чувства сожаления и вины и уже находится "у края гроба". Она живет мистифицированной памятью о первой любви: желанный Владимир погиб на русско-французской войне. После войны, когда Маша переезжает с матерью в другую губернию, появляется отмеченный высокой наградой молодой гусарский полковник Бурмин. Маша влюбляется в него - он в нее. Напряжение длится до того момента, когда они оба чувствуют желание увенчать свою любовь браком, но остановлены мыслью, что это противоречит церковному закону.
Драматическое напряжение разрешается в тот момент, когда они открывают тайну и понимают ошибку. На самом деле оказывается, что давнишняя "ошибочная" свадьба является на существенном эмоциональном и экзистенциальном уровне "истинной". То, что должно было быть причиной несчастья, превращается в повод для счастья. Как в хронотопе сказки, этот рассказ актуализирует архетип превратностей судьбы, ошибок и узнавания. Сказка, например, допускает драматические перипетии и релятивизацию пространственно-временных параметров, но не допускает трагедии. В сказке нет места трагическому Афанасьев Э.С. Пушкин, Чехов и читатель // Русская словесность. - 2018. - №3. - С. 13-20..
Таким образом, сложная ситуация должна разрешиться "счастливо". Этот схематизированный хронотоп и логос не лишают рассказ ни занимательности, ни оригинальности. Сказка служит только жанрово-стилистической и хронотопной моделью для вывода рассказа на двойной уровень.
На этом уровне рассказ способен впитывать элементы народной традиции и памяти, но также допускает возможность отвечать на некоторые современные события исторического значения (война; послевоенный период; культурные стереотипы; новая культура, горизонты которой угадываются). Этот рассказ актуализирует архетип идентичности, вызвавший к жизни так много драм, трагедий, трагикомедий, пародий, преступлений, мистификаций, но и ряд счастливых событий.
Этот рассказ представляет собой целое эссе о культурно-исторических событиях в России начала XIX в. Как известно, в сказке нет места для актуальных критических реплик, характерных для эссе. Пушкин не пишет новую сказку, но на фоне сказки и ее хронотопа выстраивает рассказ, который открывается по-разному - и для широкого читателя, и для интеллигенции, и для правящих кругов. Он играет с ожиданиями читателя (включая цензора): иногда вводит его в заблуждение, иногда демистифицирует его.
Гротеск. "Гробовщик" создает лихорадочную онирическую среду, которая столь же убедительна, как и реальность. При чтении эта среда первоначально переживается как фантастическая, но потом, после семантического разреза, читатель попадает в реальный мир. Адриян (гробовщик) просыпается от ужасного пьяного сна, который он переживает как "реальность - внутри - реальности" Киселева Л.Ф. Открытые и скрытые авторские "лики" Пушкина в разных жанрах // Болдинские чтения. - 2018. - С. 91-100..
Само пробуждение уже становится для него шоком. Рассказ, как можно заметить, структурирован рядом превращений и переходов из одного мира в другой, из одного места в другое, из одной реальности в другую, из рассказанной реальности в рассказанный сон, населенный духами умерших, которых спящий Гробовщик снабжал похоронными принадлежностями. Этот рассказ актуализирует архетип магического, творящего свет Слова. Он напоминает, что слова имеют "магическую силу", что нельзя неосторожно и легко играть со Словом, ибо сказанное может осуществиться, пусть даже и во сне. Существует одна македонская, а может быть, общеславянская или общечеловеческая поговорка, которая гласит: "проклятие действует", поэтому будьте с ним осторожны. Рассказ исходит из предпосылки, что заклятие как "речевой акт" (Дж. Остин, Дж. Серл) и само по себе является формой прагмы, актотворением и актодействием.
Такой речевой акт влечет за собой определенные последствия, призывает и провоцирует сон осуществить то, что было на уме у человека, произнесшего заклятие (угроза, вызов, инвокация, гордыня, неповиновение). Рассказ показывает, что слова приводят к осуществлению самой неожиданной реальности. Слово вызывает событие, которое оно обозначает, пусть происходящее в душе, во сне, в воображении. Сознание обладает мощью демиурга. Оно частично приоткрывает вход бессознательного, языкового - предъязыковому, возможного - невозможному, и всё это появляется в "парадискурсивном" пространстве сна в виде образов, видений, сказок, состояний, чувств, действий и чудесных событий, в которых так или иначе участвует / присутствует спящий. Если ты вызываешь духи умерших в сознательном состоянии - бессознательное отправляет тебе духи умерших. Невелика разница между полусознательным и полубессознательным. Сон стирает различия, которые выстраивает сознание. Сон сдвигает границы, созданные реальностью.
Гробовщик возвращается пьяным с праздника от соседа, входит во двор своего нового дома и видит, что дома его ждут фигуры мертвых, которых он пообещал, в духе черного юмора, пригласить на новоселье, чтобы отпраздновать с ними переезд в новый дом. Сцена с призраками смущает читателя, особенно того, чье сознание легко поддается внушению, склонного верить в парапсихологические и оккультные миры, у кого порог ожидания сенсибилизирован к движению в сторону миметического - фантастического. Эффект шока и слияния с фикцией значителен, что усиливает и обратный эффект при возвращении к реальности Уразаева К.Б. Внетекстовые культурные связи как источник художественной антропологии А.С. Пушкина // Культура как предмет междисциплинарных исследований. - 2019. - С. 453-457..
Читатель возвращается в вымышленную "реальность" вместе с Адрияном, когда тот слышит голос своей работницы Аксиньи, - как голос разума: "Как ты заспался, батюшка, Адриян Прохорович". Этим вторжением вся предыдущая театральная сцена с призраками оформляется в онирическое видение, убедительно пережитое и убедительно рассказанное. К сну Адрияна, - к этой другой "реальности - в - нашей - реальности", к которой люди часто относятся как к чужой, а не собственной, - мы больше возвращаться не будем, хотя ясно, что этот сон мог быть темой интересного психоаналитического этюда о бессознательном и архетипе Другого - Тени, смерти, потустороннего, загробного мира.
Этот рассказ является отголоском стойкого языческого сознания, которое как подавляемое, деградировавшее сознание проявляется в бессознательном (в снах, видениях, в некоторых ритуалах и мифических образах), прорываясь в пространство христианской культуры как весьма показательный след и как неясное, неразборчивое письмо, но все же Письмо (язык сна имеет свою собственную риторику, свой собственный код). Пушкин, считавшийся человеком, в котором заметно "отсутствие набожности", будто читает интертекст подавленного дохристианского сознания, и следы дохристианства обнаруживаются в сознании авангардного художника и интеллектуала-христианина.
Противоречия осложняют существование человека, но без них мир бы не двигался вперед, тем более мир искусства. Именно благодаря формализации этой процедуры противоречения нарративных планов, что особенно отчетливо заметно при переходе от одного плана к другому (т. е. в момент, когда этот переход легитимизируется), А.С. Пушкин сумел провести модернизацию беллетристики малых форм в русской литературе (не важно, как мы ее назовем: рассказ, повесть, новелла или короткий рассказ) Шешунова С.В. О системе мотивов "Повестей Белкина" как цикла // Болдинские чтения. - 2016. - С. 151-160..
Голосом дистанцирующегося, как бы беспристрастного, "справедливого" и аукториального рассказчика отмечена входная рамка рассказа "Станционный смотритель". Эта рамка представляет собой комбинацию из риторических вопросов, эссеистического описания почтовых станций начала XIX в. и их смотрителей, морального наставления, апелляции к разуму, усталости от социальной инерции и, наконец, "личного свидетельства", дополняющего критическую интерпретацию и ревизию незаслуженно негативного стереотипа станционного смотрителя.
В этой повествовательной "рамке", написанной в убедительном тоне и занимающей целых две страницы (рассказ в целом - 14 страниц), сдобренной обращением к "любезным читателям", с которыми рассказчик "намерен побеседовать", выявляется личное отношение к судьбе почтовых служащих. Воспоминание об одном из многих смотрителей, которых знал рассказчик, составляет центральную часть рассказа.
Вспоминание разворачивается поэтапно, так что рассказ воспринимается и как работа памяти. Первый этап - очень личный и является приложением к повествовательной рамке "моего рассказа". Первая встреча со смотрителем Самсоном Выриным и его дочкой Дуней - Авдотьей Самсоновной - состоялась в 1816 году. Второй этап относится к возвращению рассказчика-свидетеля на ту же почтовую станцию через три года. Разница в описании станции огромна.
Ничего не осталось от атмосферы красоты, живости, обаяния, радости; теперь перед нами запущенное, темное место, говорящее о скорой смерти. Третья часть - это личная трогательная история станционного смотрителя. В ней сообщается о "несчастье", которое постигло Самсона и его дочь. Один проезжий, молодой гусар (в черкесской шапке и военной шинели), соблазняет и увозит молодую Дуню в Петербург Имамалиева Л.М. О проблеме жанрового содержания рассказа в русской литературе // Вопросы филологических наук. - 2019. - №1. - С. 7-9..
Затем начинается история поисков Дуни в Петербурге, где она ведет совершенно иную жизнь, чем та, которую вела, живя с отцом в селе. Появляется описание девушек, обманом увезенных и потерявшихся в большом городе, роскошном и блудном, - описание, пронизанное социальным негодованием, несущее в себе черты современности (начала XIX в.).
В этой части фокус направлен на "несчастную судьбу" станционного смотрителя, мечущегося между чувством горя и гнева, отчаяния и ярости. Здесь рассказ на первый план выводит актуальную проблему того времени - проституцию во всех ее вариантах.
Затем следует еще один хронологический разворот действующего лица-рассказчика, когда он спустя долгое время снова оказывается там, где была почтовая станция, но не находит ни ее следов, ни старого, уже покойного, смотрителя. Он расспрашивает местных жителей и от мальчика (Ваньки) узнает, что Дуня все еще жива, что она однажды приезжала, чтобы навестить могилу своего отца.