Судя по воспоминаниям барона А. Е. Ризенкампфа, Д. какое-то время в первой половине 1840-х гг. посещал танцевальные вечера в С. о. Упомянув «балы и маскарады в Дворянском собрании, в соединенном обществе, в немецком собрании» (см.: Дворянское собрание; Малое мещанское собрание), мемуарист продолжает:
«Понятно, что Федор М<ихайлови>ч при своей страстной натуре, при своей жажде всё видеть, всё узнать, кидался без разбора в те и другие развлечения; но скорее всего он отказался от балов, маскерадов и пр., так как он был довольно равнодушен к женскому полу и его приманкам» (2, с. 127).
Д. упоминает С. о. в юмористическом рассказе «Роман в девяти письмах» (1845, опубл. 1847). Петр Иванович, безуспешно разыскивающий Ивана Петровича, сообщает ему в письме:
«Говорит мне Семен Алексеич, что не в клубе ли вы Соединенного общества на бале? Оставляю жену у супруги Семен Алексеича, сам же лечу в Соединенное общество. Смех и горе! представьте мое положение: я на бал - и один, без жены! Иван Андреич, встретившийся со мною в швейцарской, увидев меня одного, немедленно заключил (злодей!) о необыкновенной страсти моей к танцевальным собраниям и, подхватив меня под руку, хотел было уже насильно тащить в танцкласс, говоря, что в Соединенном обществе тесно ему, развернуться негде молодецкой душе и что от пачули с резедою у него голова разболелась» (Д30; 1: 230).
Рассказ написан осенью 1845 г., и в приведенном фрагменте содержится некоторый анахронизм: 21 марта 1845 г. был утвержден Министерством внутренних дел новый Устав, в котором С. о. было переименовано в Благородное танцевальное собрание; 1 мая новый Устав был введен в действие (1, с. 63, 67). Однако некоторое время по привычке горожане называли обновленное С.о. старым именем. В январе 1847 г., когда вышел в свет № 1 журнала «Современник» с публикацией «Романа в девяти письмах», Благородное танцевальное собрание квартировало уже на Литейном проспекте, в доме штабс-ротмистра И. Пашкова, № 38 (соврем. № 39), куда переехало в мае 1846 г. и где находилось до 20 мая 1857 г.
Нередко Благородное собрание, ставшее преемником С. о., неправомерно смешивают с Дворянским собранием.
Танцклассы с шпицбалами - «танцевальные собрания за входную плату со свободным доступом всех принадлежавших к «благородному сословию» хотя бы по костюму» (1, с. 368). Характерное явление 1840-х гг., о котором не без иронии свидетельствовал бытописатель Северной столицы:
«Танцевание обращается ныне почти в страсть, общую в высшем и среднем состояниях. <...> Танцевальное искусство вошло теперь в существенную потребность воспитания юношества; даже люди низших сословий заботятся лишь о том, чтобы скорее выучить детей своих танцевать. Ежели принять в соображение число посетителей публичных балов, семейных вечеринок и отделить из них танцующих от играющих в карты и от наблюдающих за дочерьми, то смело можно сказать, что на 160 человек жителей Петербурга приходится один танцующий» (2, с. 151-152).
В Т. царила гораздо большая свобода и непосредственность отношений, нежели на балах и танцевальных вечерах в клубных заведениях с строгим уставом - Дворянском собрании, Соединенном обществе, Малом мещанском собрании. «Недаром, с бала исчезая / И в санки быстрые садясь, / Как будто силы оправляя, / Корнет кричит: «Пошел в танцкласс!»« - писал друг Д., поэт Ап. Н. Майков («После бала», 1850). В юмористическом рассказе Д. «Роман в девяти письмах» так же один из персонажей, встретив другого без супруги на балу в Соединенном обществе, «хотел было уже насильно тащить [его] в танцкласс, говоря, что в Соединенном обществе тесно ему, развернуться негде молодецкой душе.» (Д30; 1: 230). Еще более показательна характеристика, данная герою в одном из стихотворений Н. А. Некрасова:
Он буйно молодость убил,
Взяв образец в Лавласе,
И рано сердце остудил У Кессених в танцклассе.
(«Прекрасная партия», 1852)
Друг Д. в первой половине 1840-х гг., барон А. Е. Ризенкампф, вспоминал:
«...Ф<едор> М<ихайлович> имел мало знакомств и вообще чуждался их, чувствуя себя в семейных домах не в своей сфере. Оставались еще балы и маскерады <...>. Наконец, для так называемой jeunesse dorйe1' существовали еще танцклассы с шпицбалами: Марцынкевича, Бурё, мадам Кестениг, Рейхардта и пр., и в летнее время загородные гулянья. Понятно, что Федор М<ихайлови>ч при своей страстной натуре, при своей жажде всё видеть, всё узнать, кидался без разбора в те и другие развлечения.» (3, с. 127).
Комментарием к приведенному свидетельству мемуариста оказывается путеводитель по Петербургу начала 1840-х гг., где под рубрикой «Танцклассы» говорится:
«Замечательны из них: Луизы Кессених, напротив здания Новой Голландии, в доме Трувеллера.
Марцинкевича, в доме Мещанского Общества близ Чернышева моста.
Бури, по Перинной линии, в доме Крохалева.
Зимою в этих танцклассах собирается иногда множество посетителей, любителей и любительниц танцевания, и проводят время довольно весело» (2, с. 151).
Здесь перечислены (с некоторыми отличиями в написании имен), трое из четырех содержателей танцклассов, упомянутых в воспоминаниях Ризен- кампфа.
Луиза Кессених (1786-1852), бывшая кавалерист-девица, служившая в 1812-1815 гг. вахмистром в прусских уланах, - это как раз та содержательница танцклассов, о которой упоминает в приведенном стихотворении Некрасов (у Ризенкампфа - мадам Кестениг) (4, с. 53). Ее заведение в начале 1840-х гг. находилось в доме капитанши Елены Трувеллер, на набережной Мойки, № 95 (соврем. № 104). Танцклассы Бури (у Ризенкампфа - Буре) располагались близ Гостиного двора в доме купчихи Екатерины Крохалевой на Думской улице (соврем. № 5). И наконец, танцевальное заведение Кузьмы Марцинкевича, называемое в городском обиходе просто «Марцинки», - в Чернышевом переулке, в доме коллежского советника Петра Штакельберга, № 19 (соврем. ул. Ломоносова, № 18), где до весны 1841 г. размещалось Соединенное общество (а не Мещанское, как ошибочно указано в путеводителе И. Пушкарева). Репутация у этих заведений в Северной столице была весьма сомнительная. Ретроспективно, обращая взор из 1870-х в 1840-е гг., об этих танцевальных заведениях так писал (конечно, от лица персонажа) М.Е. Салтыков-Щедрин: золотой молодежи (фр.).
«Вообще в наше время для тех, кто не состоял по кавалерии или не обладал громким титулом, плохо по женской части было. Только два ресурса и существовало: Кессених да Марцынкевич. Там, действительно, встречались «дамочки»...» (5, с. 410).
И не случайно в 1849 г., «вследствие разных скандалов, довольно часто в них повторявшихся», Т. в Северной столице «были признаны безнравственными» и запрещены (6, с. 1), вернувшись в городской обиход лишь в 1862 г., в эпоху либеральных реформ (7, с. 34-35).
Но Д. оставил эти развлечения еще раньше: довольно скоро, пишет барон Ризенкампф, «он отказался от балов, маскерадов и пр., так как он вообще был довольно равнодушен к женскому полу и его приманкам» (3, с. 127).
Цирки Гверры и Лежара. В Петербурге середины 1840-х гг. существовало два цирка. Первый, итальянца Александра (Алессандро) Гверры (1790 - 1856), директора одной из лучших в Европе трупп наездников и эквилибристов, прибывшего в Северную столицу в 1845 г.; для него в том же году на Театральной площади, у Крюкова канала, напротив Большого театра, за два месяца было построено временное деревянное здание. Этот цирк, получивший по примеру парижского название «Олимпийский», открылся 22 ноября 1845 г. (1, с. 64). Его труппа состояла из 40 артистов, в конюшне стояло 50 лошадей. В труппе было много эффектных наездниц. Среди них выделялись первая наездница парижского цирка на Елисейских полях Каролина Лайо, удивительная красавица Камилла Леру, прозванная в Париже Сильфидою, и Вильгельмина Чинизелли, поражающая «необыкновенным эквилибрическим искусством», а также акробаты отец и сын Прис, клоуны Луи Виоль и его ученик тринадцатилетний Пачифико Авеньоли (2, с. 1003). Ради них в цирк повалила толпа, а Гверра начал наживать хорошие деньги.
Вторая цирковая труппа, французского антрепренера Жака Лежара (1811-1856), которому помогал его шурин, цирковой режиссер Поль Кюзан (1813-1856), появилась в Петербурге в 1846 г. Для нее по проекту архитектора А. Робена около Александринского театра, на углу Толмазова переулка (ныне площадь Островского, № 2а, левая часть), на участке, принадлежавшем купцу Маркелу Езелеву, также было возведено деревянное здание. Впервые здесь появилась круглая арена. Этот цирк открылся 10 октября 1846 г. Владельцы создали в своем заведении роскошную и торжественную обстановку как богатым убранством лож и партера, так и красотою костюмов артистов. Они желали затмить скромный по внешним атрибутам цирк Гверры (3, с. 2). В нем блистали наездницы - сестры Антуанетта Лежар и Полина Кюзан. «Вот они, наши волшебницы, вот они, наши прелестницы, наши легкокрылые феи. Сколько в них грации молодости, зажигательной красоты, ловкости, смелости и искусства! На седле они так же гениальны, как Тальони на громадной сцене Большого театра», - писал обозреватель «Северной пчелы» (4, с. 2). Кроме того, в труппе были прекрасные акробаты братья Д'Овернь и замечательный клоун-наездник Ван-Катендик (5, с. 41).
Между двумя цирками возникла жесткая конкуренция. «С нарождением цирка Лежара все циркоманы разделились на две партии: Гверристов и Лежаристов», - писал историк русского цирка (3, с. 3). В ноябре 1846 г. Ф. В. Булгарин, отметив, что в Петербурге «не один цирк, а два, соперничающие между собою», продолжал: «Наши два цирка серьезно занимают публику. Нас спрашивают беспрестанно: вы за кого, за Гверру или за Лежара и Кюзана? <...> Одного цирка было бы для нас вполне довольно, а вот их два, и притом оба хорошие» (2, с. 1002-1003). Тот же автор писал в марте 1847 г.: «Многие гневаются на цирки гг. Гверры и Лежара за то, что они отвлекают публику от концертов. За что же тут гневаться? Видно, цирки хороши, и у всякого свой вкус. Ведь надобно же искать какого-нибудь развлечения от деловой жизни» (6, с. 215).
«На Масленице и на Пасхальной неделе 1847 г. оба цирка перенесли свою деятельность в балаганы, на Адмиралтейскую площадь. Гверра в холодном балагане давал военную трескучую пантомиму, Кюзан и Лежар давали конную программу в уютном, теплом балагане и собирали громадное количество публики» (3, с. 3). В «Петербургской летописи» - еженедельном фельетоне, который в апреле-июне 1847 г. Д. вел на страницах «С.-Петербургских ведомостей», - кратко упомянуто: «Цирки удались» (Д30; 18: 113. Фельетон от 13 апреля). Нет сведений о том, посещал ли цирки сам Д. Но стоит отметить, что у Гверры в одну из программ была включена пантомима «Жоко, бразильская обезьяна» (3, с. 3). Клоун Виоль в роли орангутанга имел чрезвычайный успех у публики. В раннем детстве Д. привелось видеть на сцене Большого театра в Москве мелодраму «Жоко, или Бразильская обезьяна». По свидетельству его младшего брата Андрея, актер-эквилибрист, исполнявший роль обезьяны, произвел на них исключительное впечатление: «Федор долгое время бредил им и пытался подражать ему» (7, с. 11). Можно предположить, что эти детские воспоминания вполне могли подвигнуть Д. посмотреть одноименную цирковую программу и в 1840-е гг.
В том же фельетоне чуть выше, в ироническом пассаже, Д. писал:
«Закроются скоро салоны, уничтожатся вечера; <...> не будем слушать графа де Сюзора, который поехал в Москву смягчать нравы славянофилов; и за ним, вероятно с тою же целью, отправляется Гверра. Да! мы многого лишимся вместе с зимою.» (Д30; 18: 111).
Речь здесь идет о гастролях, на которые цирк Гверры вынужденно уезжал в ближайшее время в Москву. Гастроли были обусловлены тем, что Дирекция Императорских театров в это время решила сама вести цирковое дело: деревянное здание частного цирка на Театральной площади весной 1847 г. было выкуплено в казну и вскоре снесено, а на его месте по проекту архитектора А. Кавоса начали строить казенный каменный стационарный цирк, первый в Северной столице. Открытие его состоялось 29 января 1849 г., и сюда с Александринской площади была переведена труппа Лежара-Кюзана, которая с 30 октября 1847 г. была ангажирована Дирекцией Императорских театров (8, с. 568) и выступала теперь как придворный цирк. В 1854 г. из-за убытков она прекратила свое существование (Кюзан еще раньше, в 1850 г., по истечении контракта покинул Россию). После пожара 1859 г. и восстановления здания в 1860 г. на месте цирка на Театральной площади разместился Мариинский театр. А в перестроенном здании цирка на Александринской площади в 1870 г. был открыт один из первых в России театров оперетты - Театр-Буфф (9, с. 226, 228).
Энгельгардт зал. Концертный зал в доме вдовы полковника Ольги Энгельгардт, расположенном у Каменного моста на Невском проспекте, № 33 (соврем. № 30), угол Екатерининского (ныне Грибоедова) канала, № 15 (соврем. № 16). Дом, построенный в 1759-1761 гг., с 1799 г. принадлежал купцу-мил- лионеру Михаилу Кусовникову; с 1805 г. был взят в долговременную аренду петербургским Филармоническим обществом для проведения собственных концертов. В 1829 г. перешел в качестве приданого в собственность барона Василия Энгельгардта (1785-1837), женившегося на Ольге Кусовиковой (1796-1853). В 1829-1832 гг. капитально перестроен архитектором П. П. Жако в формах позднего классицизма и из 3-этажного стал 4-этажным. Залы 2-го этажа сдавались в аренду под концерты, Балы и Маскарады. До открытия зала Дворянского собрания (1839) Э. з. являлся главным концертным залом Северной столицы, оставаясь популярным среди вокальных и инструментальных исполнителей до 1846 г. (1, с. 506). В 1830-1840-х гг. в Э. з. проходили музыкальные вечера, на которых выступали приезжие знаменитости: Г. Берлиоз, Ф. Лист, И. Штраус и др., пела Полина Виардо. В 1837 г. В. В. Энгельгардт умер, и в газетных сообщениях о гастролях музыкантов сообщалось, что их выступления состоятся «в зале г-жи Энгельгардт».
Повествуя в своих мемуарах о музыкальных пристрастиях юного Д., барон А. Е. Ризенкампф начинает с упоминания выдающегося норвежского скрипача Уле Булля. Мемуарист пишет:
«Из разных петербургских удовольствий более всех привлекал его театр. <...> Второе место в числе петербургских удовольствий занимала музыка. В 1841-м году публика восхищалась концертами известного скрипача Оле-Буля [так!].» (2, с. 126-127).
Ризенкампф ограничивается этой краткой констатацией, из которой трудно заключить, бывал ли Д. на концертах Уле Булля, и тем более как к нему относился. А.А. Гозенпуд воспринял приведенное упоминание имени Уле Булля как свидетельство о присутствии Д. на выступлениях норвежского скрипача13. Характеризуя музыкальные мотивы, обильно присутствующие в незавершенном романе «Неточка Незванова» (1849), исследователь касается, в частности, эпизода, в котором описывается потрясение, испытанное героиней от игры скрипача-гастролера С-ца, и пишет: «...в описании музыки великого скрипача сказались впечатления Достоевского от выступлений Уле Булля.» (3, с. 57). Это, конечно же, только исследовательская гипотеза. Уле Булль гастролировал в Петербурге в мае 1841 г. и дал всего только два концерта. Д. в эти дни сдавал выпускные экзамены в Главном инженерном училище, которыми заканчивался курс обучения в кондукторских классах. Данное обстоятельство заставляет сомневаться, что он имел возможность посещать в это время концерты. Но поскольку речь - пусть и предположительно - идет о самом раннем из известных нам петербургских музыкальных впечатлений Д., этому предмету необходимо уделить определенное внимание.