Учтем также, что русская поэзия - тонкая, легко ранимая, быстро образуемая, а поэтому легко разрушаемая эмоционально-языковая ткань. Зарубежье для нее - разреженное эмоциональное пространство и языковой вакуум. Возможно, эту угрозу своему творчеству предчувствовали (ведь бывали же они в дореволюционное время за границей, пробовали там писать, неужели не видели: не так пишется! - видели, конечно, и - задумались...) те поэты «серебряного века», которые, подобно Анне Ахматовой, отказались от «прекрасного далека» в пользу разоренного Отечества.
Скорее всего, они не были большими патриотами, чем Иван Бунин, Иван Шмелев, Борис Зайцев и другие прозаики-эмигранты. Однако дело, по-видимому, было не столько в патриотизме, сколько в специфике различий между эпическим и лирическим складом творческой индивидуальности. При прочих равных (жить всем хотелось, родину все любили и советской власти опасались) «уезжала» проза, а «оставалась» поэзия.А что на «других берегах»? В эмиграции наивысшая выживаемость у русской музы надрыва, музы страдания, и не случайно среди поэтов зарубежья, уехавших в период первой волны, поэтического угасания избежали, пожалуй, лишь Марина Цветаева и Георгий Иванов...
В сходном положении оказались и поэты третьей эмигрантской волны. Лучший из них, Иосиф Бродский, именно на чужбине окончательно пришел к выводу, что эмоциональность - избыточное качество для русской поэзии и что настоящий поэт автономен и самодостаточен: ему не нужны ни насыщенная языковая среда, ни привычное с детства языковое окружение.
Хорошо было говорить виртуозу Бродскому, ткавшему целые книги из собственного внутреннего мира, но следует признать, что его художественный опыт во многом уникален.
Анализ поэзии русского зарубежья третьей волны эмиграции позволяет сделать определенные выводы, которые касаются специфики художественного творчества в изменившихся условиях. Во-первых, нахождение в новой языковой среде и отрыв от привычного языкового окружения накладывают существенный отпечаток на отношение поэтов к слову и поэтической речи. Как правило, их стихи академичны по стилю, строги по форме, однако обладают невысоким (относительно русской поэтической традиции) эмоциональным потенциалом. Основные эмоциональные комплексы, выраженные в поэзии русского зарубежья третьей волны эмиграции, - ностальгия, ненависть к коммунистическому режиму и ирония. Небогато и безотрадно. Но, очевидно, чужбина есть чужбина, и небоскребы вдохновляют выходца из России иначе, чем лирический равнинный пейзаж. Для поэта живой русский язык и язык русской эмиграции колоссально различаются. Поэты зарубежья пользуются как бы застывшими словесными конструкциями, им приходится изобретать не привычные для коренных носителей русского языка словосочетания (Дмитрий Бобышев, Бахыт Кенжеев, Алексей Цветков), а также обращаться к лексическим пластам, находящимся на периферии словарного запаса бывших соотечественников (Юрий Кублановский), активно использовать стилистически сниженную (включая ненормативную) лексику (Иосиф Бродский, Лев Лосев и др.), для того чтобы если не оживить, то хотя бы обновить звучание поэтического текста [37, c. 102-104].
Во-вторых, центральное место в творчестве поэтов русского зарубежья занимает тема России. Это вполне понятно, если учесть, что большинство из них уехали за рубеж в зрелом возрасте и самые яркие смысложизнеобразующие впечатления пережили на первой родине. Тема России подается поэтами-эмигрантами третьей волны в различной эмоциональной модальности: от иронической отстраненности (Иосиф Бродский, Лев Лосев, Алексей Цветков) до ностальгического надрыва (Бахыт Кенжеев, Наум Коржавин) и ощущения духовной слитности с покинутой страной (Юрий Кублановский).
В-третьих, художественные системы, представленные в эмигрантской поэзии конца ХХ столетия, разнообразны и, в согласии с эстетическими установками русской литературы бронзового века, редко бывают выражены в чистом виде. Сложившаяся здесь ситуация может быть охарактеризована как паритетное сосуществование реализма, модернизма и постмодернизма, причем нередко в творчестве ряда авторов наличествуют сразу несколько художественных систем, поэтому отнесение, скажем, Юрия Кублановского только к модернизму или Иосифа Бродского только к постмодернизму было бы некорректным. Кстати, смесь указанных художественных систем характерна и для постсоветской литературы. Сбросив, наконец, иго идеологического давления и избавившись от засилья цензуры, русская литература по многим параметрам обрела единство.
Проблема эмиграции русских художников находится на стыке разных сфер научного знания, и представляет интерес для специалистов как всеобщей, так и отечественной истории, культурологии, искусствознания, истории искусства.
Молодые и амбициозные художники, стремившиеся в радикальному преобразованию художественных систем и обретению новых путей в творчестве, все решительнее устремлялись в Париж, чтобы продолжать там свое профессиональное образование. Некоторые из них задерживались во французской столице на несколько лет (М. Шагал, Д. Штеренберг, Н. Альтман, И. Пуни, В. Баранов-Россинэ, Ю. Анненков, А. Экстер, Л. Попова, Н. Удальцова и др.), кто-то был там проездом (В. Татлин), а кто-то оставался там навсегда (С. Шаршун, А. Архипенко, X. Сутин, Ж. Липшиц, О. Цадкин, с 1915 г. - М. Ларионов и Н. Гончарова). Благодаря присутствию в Париже немалого числа художников из России естественным было создание нового их сообщества. В 1909 году на Монпарнасе (ул. Буассонад, 13) было основано Литературно-художественное общество, которое систематически устраивало выставки русских парижан совместно с другими коллегами по парижской школе.
На парижской художественной арене, таким образом, сосуществовали различные творческие тенденции российского искусства начала XX века - и те, которые были связаны с уходящими направлениями конца предшествующего столетия (символизмом и модерном), и те, которые устремлялись на путь формальных экспериментов. Примечательно, что такое своеобразное соперничество получило продолжение и позже, когда реально сложилась первая волна русской художественной эмиграции, - в 1920-е-1930-е годы (об этом говорится в четвертой главе диссертации). Выставки и той, и другой направленности происходили в Париже почти параллельно. Например, в 1910 году в галерее Бернгейма-младшего состоялась выставка Русские художники. Организованная известным критиком и поэтом С. Маковским, она представившая работы мирискусников разных поколений. И именно с этого времени начинает клониться к закату слава и авторитет большинства мастеров этого круга; они постепенно уходили с арены художественной жизни, а на смену им приходили новаторские эксперименты в станковых искусствах. Старшие мирискусники - А. Бенуа, Л. Бакст, Н. Рерих, А. Головин все более сосредотачивались на сценографии, а их имена оставались известными парижской публике только благодаря успеху дягилевских Русских сезонов. Впрочем, постепенно и в этой сфере, с легкой руки С. Дягилева, старую гвардию начинали теснить более дерзкие и молодые новаторы, причем не только из России (Н. Гончарова, М. Ларионов, Б. Анисфельд, П. Челищев, Н. Габо, А. Пезнер, С. Делоне, Л. Сюрваж и др.), но и из самой Франции (П. Пикассо, А. Матисс, А. Дерен, Ж. Брак, Ж. Руо и др.). Удельный вес и авторитет динамичных сторонников авангардных исканий неуклонно рос, чему способствовала общность их интересов европейскими, в частности, французскими коллегами и сверстниками. Обширный русский раздел Осеннего салона 1913 года и Салона Независимых 1914 года, большая персональная экспозиция М. Ларионова и Н. Гончаровой в галерее П. Гийома весной 1914 года, получившие заметный резонанс не только в профессиональных кругах, но и в парижской печати, открывали новые интереснейшие перспективы творческих обменов и контактов. Однако им помешали исторические катаклизмы - мировая война и революции в России, переместившие проблему свободных художественных связей и контактов в совсем иную плоскость.
Разумеется, художественные связи и обмены на рубеже XIX-XX веков и в начале XX столетия происходили не только по линии Россия-Франция. Одной из важнейших была ось взаимодействий Россия-Германия. Поэтому пятый раздел первой главы посвящен теме: Русские художники в Германии на рубеже столетий. Здесь обрисована история творческих связей русских и немецких художников и основные направления этих взаимоотношений. В Германии на рубеже XIX-XX столетий существовало несколько центров притяжения для художников из России. Во-первых, крупные города - Берлин, Дрезден, Дюссельдорф, где происходили значительные международные выставки (включая Сецессионы); во-вторых, художественная колония сторонников свободного творческого высказывания в духе модерна (югендстиля) в Дармштадте. Наконец, это и Мюнхен, который был богат не только музеями и выставками, но и возможностями для совершенствования профессионального мастерства (Академия художеств, частные школы Ш. Хололоши и А. Ашбе) - это, как мы знаем, особенно привлекало начинающих русских художников. Они участвовали в больших международных экспозициях (особенно охотно - в мюнхенских Стеклянном дворце и Сецессионе), поскольку там благосклонно встречали не столько адептов передвижничества, но и мастеров мирискуснического круга. Одной из самых представительных стала выставка русских и финлядских художников при Мюнхенском Сецессионе 1898 года -своеобразный экспортный вариант знаменитой петербургской экспозиции того же года (после Мюнхена она была также показана в Берлине, Кельне и Дюссельдорфе). Тогда же членами Мюнхенского Сецессиона стали В. Серов и И. Левитан. В 1901 году довольно представительная выставка группы русских художников, включая М. Врубеля, с успехом прошла в выставочных залах Дармштадтской художественной колонии. В Берлинском Сецессионе 1903 года примерно в тот же круг художников вошел В. Кандинский, ставший постоянным мюнхенским жителем с 1896, а в Берлине выставлявшийся с 1902 года. Крупным событием берлинской художественной жизни конца 1906 года стала демонстрация в Салоне Шульте несколько сокращенного, но тем не менее весьма представительного варианта дягилевской выставки русского искусства при Осеннем салоне в Париже. Эта экспозиция вызвала немалый резонанс в немецкой прессе, чьи оценки интересно сопоставить с мнениями парижских критиков [28, c. 33].
Если у тех преобладало покровительственно-снисходительное отношение к
почти всем проявлениям русского искусства (за исключением разве что икон), то
суждения немецких рецензентов в основном были более благожелательными и
объективными.
Русская православная церковь за границей, церковная организация, отделившаяся от Русской православной церкви. Известна также под названием Карловацкой церкви. Русская православная церковь за границей была образована в 1921 русским православным духовенством, находившимся в эмиграции. Первые русские православные церкви появились за границей ещё в XVIII в. В XIX - начале XX вв. русские храмы действовали во многих городах Европы, а также в Китае, Северной и Южной Америке. До 1920 они в каноническом отношении подчинялись Петроградскому митрополиту. После установления в России советской власти эмиграция духовенства и верующих, подвергавшихся жестоким репрессиям, резко усилилась. Связь зарубежных епархий с Московской патриархией была нарушена. Во время гражданской войны оторванными от центра оказались и церковные епархии, находившиеся на территории, занятой Белой армией. Эти епархии переходили на самоуправление, создавая свои временные центры. Один из таких центров (Высшее церковное управление) возник на юге России. В 1920 аппарат Высшего церковного управления выехал из России, обосновавшись по приглашению Вселенского патриарха в Константинополе. В 1921 по приглашению сербского патриарха это управление было переведено в Югославию - в город Сремские Карловцы (по названию этого города зарубежную церковь и именуют Карловацкой). В ноябре 1921 в Сремских Карловцах прошёл первый Всезарубежный собор русского рассеяния. После того как в мае 1921 патриарх Тихон под давлением советских властей был вынужден распустить Высшее церковное управление, взамен его были созданы Архиерейский собор (высший церковный орган) и Архиерейский синод (центральный исполнительный орган) [31, c. 108].
Когда в 1927 под нажимом руководства страны митрополит Сергий потребовал от духовенства и верующих Советского Союза полной лояльности по отношению к советской власти и подобное требование было предъявлено также Русской православной церкви за границей, она полностью порвала отношения с Русской православной церковью. Вместе с тем в специально принятом послании подчёркивалось, что зарубежная часть Русской церкви продолжает считать себя неразрывной, духовно-единой ветвью Матери-Церкви и не претендует на автокефальность. С тех пор Русская православная церковь за границей стала рассматривать себя «свободной частью» Русской церкви, а патриаршью церковь - «несвободной частью» Русской церкви. Русская православная церковь за границей официально не признана ни одной православной автокефальной церковью.
Отношения между Русской православной церковью за границей и Русской православной церковью всегда были напряжёнными. Зарубежная церковь обвиняла Русскую православную церковь в сотрудничестве с атеистической советской властью и с КГБ, а также в том, что её руководство закрывало глаза на гонения, которым подвергались духовенство и верующие.
Догматических и культовых различий между Русской православной церковью за границей и Русской православной церковью почти нет. Они касаются лишь сонма святых. Так, в 1981 Архиерейский синод Русской православной церкви за границей канонизировал русских новомучеников и исповедников, погибших за веру при советской власти, в частности, к лику святых была причислена расстрелянная большевиками царская семья.
В настоящее время Русская православная церковь за границей объединяет 18 епархий (6 из них находятся в США,5 - в Европе,3 - в Южной Америке,2 - в России, по одной - в Канаде и Австралии). Духовный центр церкви располагается в Джорданвилле (недалеко от Нью-Йорка).
Русская православная церковь за границей отмечает в основном те же праздники, что и Русская православная церковь. Большое внимание зарубежная церковь уделяет сохранению у эмигрантов русских традиций и русского языка [22, c. 78].
Численность последователей Русской православной церкви за границей в 1988 составляла 150 тыс. человек. В своём подавляющем большинстве это русские эмигранты и их потомки. Наибольшее число последователей Русской православной церкви за границей живёт в США, Канаде, Германии и Франции. Приходы этой церкви имеются более чем в 30 странах мира (также в Бельгии, Нидерландах, Ливане, Турции, Австралии, Новой Зеландии и др.). В последние годы Русская православная церковь за границей начала свою деятельность на территории России и под её юрисдикцию перешли некоторые приходы Русской православной церкви.
Русская Православная Церковь уделяет все большее внимание миссионерской деятельности за пределами России. Сегодня особенно бурное развитие переживает русская духовная миссия в странах Юго-Восточной Азии.
Вы правы, в прошлые века уделялось огромное внимание миссионерской деятельности, особенно на Дальнем Востоке. Это и просвещение алеутов митрополитом Иннокентием (Вениаминовым), и труды упомянутых вами Иакинфа (Бичурина) и Николая (Касаткина). Тогда, в XIX веке, действительно были созданы не только русские духовные миссии в этих странах, но и свои национальные Церкви. То есть богослужения совершались на языке коренного населения, также и Библия была переведена на национальные языки. Сегодня мы видим плоды этих усилий на примере Японской Автономной Православной Церкви, которую возглавляет митрополит Токийский и всея Японии Даниил (Нусиро).
По пути Японии шли многие страны Азии. Однако советский период внес свои коррективы. Отрезанная от внешнего мира РПЦ в течение долгого времени не могла посылать своих проповедников в другие государства. Поэтому связь с приходами в Юго-Восточной Азии фактически были прервана. Наверное, не стоит подробно вспоминать историю ХХ века, которая изобилует войнами, революциями и переворотами. Все это мало способствовало укреплению позиций православия в Юго-Восточной Азии.
Стоит сказать, что в Сингапуре уже несколько лет действует приход Константинопольского Патриархата. При этом их местный священник согласен с тем, чтобы здесь был и русский приход.
Нынешний Патриарх Московский и всея Руси Кирилл, еще будучи председателем Отдела внешних церковных связей, несколько лет назад посетил многие страны Юго-Восточной Азии: Малайзию, Индонезию, Сингапур и другие. Во время этой поездки он неоднократно встречался с нашими соотечественниками. Каждый раз они просили его создать православные общины, где они могли бы собираться и молиться.
Владыка Кирилл прекрасно понимал, насколько важно не забывать и всячески поддерживать россиян, живущих за пределами своей родной страны. Но, видимо, тогда время еще не пришло. Было неясно, за что браться сначала, а что делать потом. Вы только представьте, что во всей Юго-Восточной Азии проживают почти две трети населения Земли. Там просто невероятная плотность населения, которое вовсе не стремится найти какую-либо иную, не национальную культуру. Поэтому одного желания было мало, нужны были решительные действия со стороны живущих там людей.
Но сегодня эти желания наконец начали материализовываться. Сейчас уже не только высказываются просьбы, но и ведутся активные действия. Вот, к примеру, Таиланд. Здесь уже есть один крепкий приход, который возглавляет замечательный человек - игумен Олег (Черепанин). Я знаю, что сейчас там собираются открыть еще несколько храмов. Растет паства, в том числе и из местного населения.
После того как в Сингапуре открылась Успенская церковь, к нам стали приезжать русские из соседней Малайзии, из Куала-Лумпура. И они также просят открыть у них приходы. Есть острая необходимость в открытии храма во Вьетнаме, где еще со времен Советского Союза обосновались целые русские поселения.
Можно сказать однозначно, что в современных условиях инициировать
открытие прихода за границей в той или иной стране могут только сами люди, которые
там живут. Их желание, подкрепленное письмом на имя Святейшего Патриарха,
является для нас достаточным основанием, чтобы ставить вопрос об учреждении
духовной миссии в этих странах.
русский зарубежье философия литературный
Трагедия эмиграции - трагедия людей, покидающих родные места, уходит своими корнями в глубь тысячелетий. В Библии, в книге Бытия, мы найдем рассказ о Лоте и его жене. Комментарии к библейскому сюжету бесчисленны, главный из них: если суждено покинуть родину, то надо, преодолев жалость, тоску, отчаяние, без оглядки выполнить свою миссию. В ХХ веке мы видим не только возмездие за непослушание, но и другой - тоску по покинутой родине, трагедию беженства, извечную дилемму изгнанных и уехавших.