Размещено на http: //www. allbest. ru/
"Живущие на окраинах": социальные изгои или "забытые" граждане
Прожогина С.В.
Аннотация
мусульманский эмигрант франция маргинальность
О том, что такое «иммигрантские зоны» во Франции, написано немало и политологами, и социологами, исследующими процессы интеграции североафриканцев во Франции. Профессиональному писателю - этническому алжирцу Мунси удалось воссоздать яркую картину географического, социального и психологического отчуждения людей, покинувших родные земли в поисках лучшей доли, но обретших на чужбине лишь острое ощущение заброшенности, забытости, изгойства, территориальной и культурной маргинальности, несмотря на свои попытки укоренения в обществе, когда-то предоставившем мусульманским эмигрантам возможность надежды на новую жизнь.
Ключевые слова: Мусульманская иммиграция во Франции, «зональный» ландшафт, маргинальность бытия, социальная «забытость», интеграционные трудности, дезинтеграция поколений, ассимиляционные притязания
Annotatіon
Projogina S.V. Immigrants in the Europe: social outcasts or the "forgotten" citizens?
It is written much about what is «immigrant zones» in France by both political scientists and the sociologists who investigate processes of integration of north-Africans in France. The professional writer - ethnic algerien Mounsi - managed to recreate a bright picture of geographical, social and psychological alienation of the people who have left the native grounds in searches of the best lot, but found on foreign land only sharp sensation of abandonment, neglect, out casting, territorial and cultural marginality, despite the attempts of rooting in the society which once has given to Muslim emigrants an opportunity of hope for a new life.
Key words: Muslim immigration to France, a "zonal" landscape, marginal being, social "abandonment", integration difficulties, decomposition of generations, assimilation claims.
Основная часть
В больших городах сегодняшней Европы повсюду (Испания, Франция, Италия, Германия, Англия, Дания и т. д.) есть кварталы, где основное население - эмигранты, вновь прибывшие или давно осевшие здесь выходцы из этих слоев, представители второго и даже третьего поколения людей, перебравшихся когда-то на Запад из Северной Африки (а в последние десятилетия ХХ в. и из Тропической) и из Восточной Европы, из Азии и Турции. Иммигранты в Европе - народ вообще особый, но из мусульманских стран - еще и ставший «проблемным», особенно с начала ХХI столетия.
В Париже, где я имела возможность не только наблюдать, но и изучать «иммигрантское присутствие» с начала 1990-х гг. по настоящее время (см., например: Прожогина 2001; 2003; 2008 и мн. др.), эти кварталы чрезвычайно заметны: для тех, кто помнит Францию в еще не столь далеких 1960-х гг., удивительно видеть Монмартр почти «не французским», как и весь ХVIII округ, большую часть ХIХ и ХIV, а уж о знаменитых когда-то своим «пролетарским духом» некогда «красных» пригородах и предместьях французской столицы и говорить не приходится: сейчас они почти сплошь иммигрантские, и звучит здесь в основном арабская речь…
Но Париж со своими магрибинскими, вьетнамскими, китайскими (и даже старинным, еще со времен революции и гражданской войны образовавшимся «русским», в ХVI округе, в Пасси) кварталами, окраинами и предместьями - не исключение. Почти такая же картина во всех больших, а сегодня и малых, городах Франции (Италия и Испания тоже заметно «преобразовались» в последние 20 лет…): в Лионе, Марселе, Нантерре и др. Этот «иммигрантский пейзаж» заметно изменил не только социальную географию страны, но очевидно влияет на формирование ее современной культуры, ее повседневное бытие, заставляя разных людей, представителей различных этносов и конфессий (не близких изначально католической Франции) жить на одной земле. «Принимающее» эмигрантов общество (а процесс продолжается, и глобализация - не всегда основная причина миграции, особенно для алжирцев, тунисцев, да и марокканцев) достаточно широко открывает свои двери и по сей день для тех, кто попадает в страну законно, имея шансы на трудоустройство или какие-то «семейные опоры» среди тех родственников, кто приехал в страну раньше и способен как-то поддерживать вновь прибывающих… Статистика - официальная - утверждает, что сегодня только магрибинцев во Франции около 5 миллионов (конечно, не считая нелегалов). Это немало. И возможно даже, что новое население страны жизненно необходимо и для ее экономики, и для ее демографического роста. Однако «иммигрантский пейзаж» заметно изменил и социальную психологию как самих французов (коренных), так и новых граждан страны, особенно этнических арабов или берберов (родители которых - коренные североафриканцы), родившихся здесь или с раннего детства живущих во Франции. Изменения эти чаще негативного свойства: здесь и вспышки взаимного неуважения и даже ненависти, откровенно шовинистические (и даже расистские) настроения правых партий и их сторонников, их угрозы в сторону иммигрантов, и ответные реакции иммигрантской молодежи, поджигающей автомобили, бьющей витрины, устраивающей взрывы в метро и пр. Факты известны, о них почти каждую осень сообщает пресса, умалчивающая часто и о весенних «выбросах» иммигрантского недовольства, когда значительные массы подростков из окраинных школ оказываются на улице, исключенные за неуспеваемость и пополняющие ряды маргинальной молодежи. (Детям иммигрантов приходится во французских школах нелегко, ведь дома у них говорят на родных языках…)
Причин и для откровенной конфликтности, и для имплицитного внутреннего противостояния в обществе достаточно: они и исторического свойства (здесь и колониализм с его политикой аккультурации аборигенов, и длительная Алжирская война за независимость, и другие национально-освободительные движения, лишившие Францию ее «заморских территорий»), и экономического (Франция давно уже, еще с начала ХХ в., использует труд эмигрантов в своей промышленности, во многом зависит от него и сегодня, однако, как свидетельствуют многочисленные источники, относится при этом к ним как к «людям второго сорта»), и социального: именно для эмигрантской (и иммигрантской) среды во Франции особо долго было характерным почти полное отсутствие социального лифта, который не просто способствовал бы позитивной социализации «не-французов», но и их реальной интеграции во французский социум, - а именно эту цель и преследует официально внутренняя политика страны. Но факты все еще (и все настойчивее) свидетельствуют о сбоях в этой политике и трещинах в главной идеологической парадигме республики, впервые провозгласившей еще в ХVIII в. основами своего существования «Свободу, Равенство и Братство»…
Но у Республики есть и другие принципы, которые не позволяют ей вполне толерантно относиться к тем, кто упорно сохраняет свою культурную «непохожесть», кто настойчиво воспроизводит свои различия (особенно конфессионального плана) в постоянных попытках отказа от уважения правил и законов светского государства, каким является Франция. И она никогда (с момента свершения своей революции 1789 г.) не признавала никакой степени «самоопределения» ни культурных, ни религиозных, ни этнических меньшинств (или их «коммунитарных», общинных образований). Тем более сегодня. Республика требует от своих граждан единства в нации, всеобщего соблюдения ее основного закона (Конституции), по которому все религии абсолютно отделены от государства и все ее граждане прежде всего - французы (а не католики, протестанты, православные, иудеи и уж тем более мусульмане…). И ее нынешнее «многообразие» (по определению французских социологов, diversitй) - и культурное, и конфессиональное - лишь специфика совокупности объективно сложившихся причин и обстоятельств, но ни в коем случае не условие независимого, раздельного и равноправного сосуществования привнесенных в страну (не исконных ее, «корневых») религий и культур. Особо болезненным является, конечно, исламский фактор. Доминантность «истинно» французской цивилизации очевидна и в принципах получаемого детьми иммигрантов школьного образования, и в обязательности соблюдения правил общественной жизни титульной нации и владения ее языком (французским) при поступлении в высшие и средние учебные заведения и на работу.
Требования «быть французом» во Франции, наверное, логичны, да и обоснованы самуй историей страны, ее непререкаемым культурным достоянием, ее политическим гостеприимством, в конце концов. Однако как «быть (или как «остаться») арабом» во Франции? Как жить французским (или ставшим «французами») мусульманам? (Азиатскими иммигрантами здесь как-то менее озабочены: видимо, они быстрее ассимилируются.) Нужно ли и можно ли говорить о сохранении огромным количеством этих граждан своей идентичности? В каких условиях в конечном счете живет «внутри себя» все это новое «разнообразное человечество» Франции, призванное государством жить в единстве?
Один из примеров (многочисленных уже сегодня) того, как формируется социальная психология людей, «отброшенных» обществом за пределы своего «осевого» мироустройства, своего цивилизационного «изначала» как Центра этого мира, - в книгах франкоязычного писателя, «французского араба» (а такого рода литература представлена сегодня уже значительным количеством имен), взявшего себе псевдоним Мунси, где отражен (в арабском корне данного слова) этот некий смысл «забытости» (или «заброшенности») самими французами своих же сограждан, живущих рядом, но не вместе с ними.
Сегодня знать причины сожалений, недовольства, или же, напротив, надежд другой стороны, живущей на той же земле, даже ставшей родной (ибо повествование Мунси, как и всех «бёров» - иммигрантов «второго поколения», - идет от лица тех, кто родился или вырос во Франции), небесполезно. Возможно даже, что нарисованная Мунси картина жизни во многом прояснит и случившееся совсем недавно признание президента Франции (после подобных же заявлений лидеров и Германии, и Англии) о крахе мультикультурализма. Европа, видимо, не только упорствует в «самосохранении», в «спасении» своей цивилизации от ислама, но и извлекает уроки от провалов своей политики в отношении иммигрантов, «интеграция» которых происходит одновременно с сохранением (подспудно или явно) и той дистанции, где извечная оппозиция свой/ чужой остается незыблемой даже в стране «Свободы, Равенства и Братства». Но прислушаемся к голосу писателя, заметив при этом, что литература (даже документальная) не дает рецептов спасения общества, но умеет показать его боль. Знать о ней небесполезно.
Запредельная территория. Фрагменты книги: Mounsi1995. (В названии книги «Территория, лежащая за пределами города» обыгрывается номинация бывших французских колоний и зависимых стран: «territoires d'outre mer» - «заморские территории».)
В пространстве жизни - от берегов Средиземного моря, откуда мы родом, до городских окраин, тех, что лежат за пределами территории, предназначенной не нам, иммигрантам, кому отведены обочины больших городов Франции, - я попытался собрать воедино и склеить осколки моей памяти.
Я не хочу никого ни утешать, ни огорчать, я просто хочу рассказать о том, что видел и что пережил.
Второе поколение
Наш Нил - это Сена.
Пирамиды - многоэтажки окраин.
Древний Египет - кварталы бедняцких предместий;
Где возрождаются Рамзесы II,
Но не фараоны. А дети
Североафриканских изгоев.
Те, которых сегодня называют «вторым поколеньем»…
Поколеньем асфальтовых сфинксов,
Поколеньем бетонных джунглей…
То, что важнее всего сказать, вслух не выскажешь. Разве что молчаливо признаешься. И молчание это доверишь чистому листу. И только тогда, когда напишешь страницу, увидишь, имеет ли смысл высказанное…
Меня сейчас одолевают воспоминания, перед глазами встают давно забытые картины жизни. И надо окунуться в слова, в предложения, чтобы выйти из забытья, чтобы очнуться. И чем больше вчитываешься в слова, тем дальше относят они твою память в глубь времени. И чем больше заедают тебя тоска и одиночество, тем чаще я уношусь на волнах памяти, исчезаю из настоящего, отстраняюсь от самого себя, испытываю нечто подобное головокружению или медленному затягиванию в бездну зыбучими песками…
И тем не менее я обретаю вновь прошедшее время, навсегда утраченные дни, чтобы понять, что значит для меня мое прошлое, моя История, та История, которая превратила меня в сына эмигранта, в действующее лицо и свидетеля современности… Но мое прошлое порой трудно дешифруется, не легче, чем иные археологические находки…
Я хотел бы, чтобы меня прочитали. Но не потому, что я хочу чему-то научить своего читателя. Но просто поведать ему о моем жизненном опыте, об опыте определенного существования в специально отведенном месте жизни, о путешествии сквозь жизнь человека Чужого…
Если все упростить, то мою личную историю легко подытожить. Я родился в Кабилии, в алжирском горном крае, когда еще над моей страной развевался французский сине-бело-красный флаг. На самой высокой вершине - Джюрджюре. Меня воспитала бабушка, а в возрасте семи лет меня отправили во Францию, где жил и работал отец. Помню, что испугался огромного скопления людей в городе.
Сменить декорации кабильской деревушки на пролетарские городские окраины было нелегко. И я чувствовал себя потерявшимся, беспомощным, вконец осиротевшим. Я и так уже был сиротой, не знавшим райского блаженства детства, не видевшим родного материнского лица…
И мне всегда казалось, что одиночество и сиротство - мой удел. Другие называют это судьбой…
Неужели кому-то разрешено сказать себе совсем простые слова: «Это - я»? Просто ощутить себя самим собой? И, наверное, только самым лучшим, самым свободным можно сказать: «Я существую». Это ведь так много…
Мне же было суждено преобразовать в слова все мои жизненные катастрофы и неудачи. И я теперь пишу, как иные создают фильм, монтируя воедино разные отснятые на пленку эпизоды, добавляют какие-то фрагменты. А я иду мыслью по городу, в который попал, прокладывая себе дорогу через сонм воспоминаний, брожу переулками в поисках своей жизни…
Иммиграция соединяет разные поколения узами прошлого… Наши отцы никогда не повышали голоса, не кричали, не объяснялись ни с кем, не выясняли отношений. Они все молча сносили. Но это их молчание в конечном счете вылилось в крик их детей. Мы заставили себя услышать. Хотя французское общество никогда не давало права голоса иммигрантам. Обрекало их на немое послушание. Хотело превратить человека в существо, лишенное всяких импульсов какой бы то ни было критики, возможностей судить о чем-то, что-то отбрасывать или отвергать. В существо неразумное, способное только на бессознательное уважение законов, на рабскую покорность им. Наши отцы считались людьми неграмотными, необразованными, а потому молчание приличествовало им. Однако с их детьми, рожденными или выросшими уже на французской земле, надо было обходиться по-другому. Ведь они не молчали. Но их голоса, хотя и были услышаны, были как бы переведены на другой язык. Как в плохих субтитрах к фильму, в котором говорят на чужом языке: слова ничего общего не имеют с теми, которые произносят действующие лица. Они словно звучат в двух совершенно разных, несовпадающих, несинхронных временах. В этом своего рода нашем «дубляже», который является производным французского общества, мы, как и другие чужаки, иностранцы, плохо «переведены», чтобы никто не мог нас понять. В таких «субтитрах» мы сами на себя не похожи. В них нет правды.