Плохо и то, что среди арабской интеллигенции, где немало людей образованных, писателей, не поддерживаются связи с молодежью из иммигрантских слоев. Они словно существуют в сторонке, избегая контактов с «подозрительной частью» населения, этнически себе родственного… Получается, что молодой араб как бы исключен из обеих частей общества, изгнан и из той, и из другой «территории». Вот почему именно моему поколению надлежит все сказать о самом себе - о том, о чем молчат другие…
Граффити, сделанные в форме «крика», запечатленные на бетонной стене многоэтажки в квартале городского иммигрантского предместья, трогают меня так же, как наскальные рисунки первобытных людей каменного века. Это тот же жест, сигнализирующий о необходимости обратить на себя внимание другого. Так на окраине современной жизни, на ее обочине, в ее «пограничных зонах», на городских перифериях, где расползаются свалки индустриальных отходов, возникает некое новое искусство, творчество тех, кто в своей манере отвергает всякую элитарность, культ раритетов, также как и всем надоевший популизм.
Достаточно перейти кольцевую дорогу, как переходят границу, чтобы увидеть сидящих на металлических оградах мальчишек, которым абсолютно нечего делать, разве что курить сигареты или устраивать мелкие драки, смотреть на проходящих мимо девушек, которые изредка оглядываются назад, уже отойдя подальше. Когда металлические брусья уже просто намнут им зад, мальчишки поднимаются, чтобы пройтись, поразмяться. Потом возвращаются снова. А куда им идти? О чем мечтать? Вот уже двадцать пять лет, как образовались устойчивые поселения иммигрантов на окраинах городов, для здешней молодежи время почти застыло: это какое-то непрекращающееся настоящее, без всякого будущего. Его просто нет. Современная трагедия, разворачивающаяся здесь, запечатлена в фактах криминальной хроники на страницах газет. Если перевести на язык ощущений то, что переживается здесь людьми, то это будет похоже на апартеид…
Людей размещают на территории, которую потом называют «враждебной». Они здесь автоматически оказываются «закрыты», словно узники в тюрьме. Условия жизни этих заключенных похожи на обычные гетто. И это называют интеграцией?..
…Я не могу помешать себе думать о том, что ксенофобия, или расизм - какая-то особая, глубинная черта характера этой страны… Дело Дрейфуса предвещало уже Пэтэна и депортацию евреев, как и 8 мая 1945 г. в алжирском Сетифе[4], что в немалой степени спровоцировало восстание алжирцев в ноябре 1954 г. Еврей и араб - объекты особой ненависти некоторой части французов. …Еврей для них - это воплощение жадности, страсти к деньгам, а араб - прототип вора, убийцы, насильника… В этот день здесь был расстрел мирной демонстрации, главным лозунгом которой было: «Свобода Алжиру!», когда погибли тысячи алжирцев (пояснение наше. - С. П.).
И Франция эпохи жизни в иммиграции моего отца не изменилась по своей природе и в мое время. Разве что степень неприязни нынешних иммигрантов другая. Общество держит их на болезненной дистанции, на своей периферии, делая из них нечто похожее на тех детей, которым постоянно запрещают что-то трогать, к чему-то прикасаться. Нам на все можно только смотреть. Все происходит так, как будто они ни на что не имеют права, ничего не могут взять, потому что им самим будто и нечего дать. И раз они - вне общества, значит, и вне внимания. Однако дети иммиграции уже впитались в асфальт городов. Они - тайный сок самих городских камней… Они добавляют Историю к географии своей жизни. И Географию к своей истории. В любом случае ясно, что в предместьях, на окраинах, в «зонах» существует реальный мир во всех своих проявлениях. У этой реальности - свой язык. Язык действия. Ружейный выстрел, несколько выстрелов, человек падает замертво, горит автомобиль, приезжает полицейская машина, все кричат… Здесь всегда что-то происходит… Правда Жизни не всегда приятная, но всегда что-то значащая… Здесь всегда и во всем виноваты арабы, особенно подростки, в любой смерти, в любом несчастном случае. Все мальчишки это знают. Но даже если установлен истинный виновник происшествия, карательная система общества будет следовать установленному ритуалу в общественном жертвоприношении…
…Да и кто они такие, эти арабские подростки, для французского общества?! Вот вам парадокс: они и чистая абстракция (на которую не стоит тратить сил и внимания), и в то же время - исключительно конкретная, жестокая реальность…
Критика общества для этой молодежи выражается прежде всего в драках. Со своими же. В некоей жестокой сходке, схватке тела с телом. Как будто они вырывают с корнем самих себя из этой своей Истории. Используют свое тело, но думают об обществе в целом. Обо всех других. И если те, другие, смотрят на все это и видят только насилие и жестокость, то не замечают, как «зеркало», в которое они глядят, отбрасывает им неизбежно исток этой жестокости: то социальное зло и насилие, в которое погружены все. Иммигрантская молодежь только воспроизводит общественные пороки и противоречия, у молодежи нет «благоразумия» взрослых, и она учится на брутальном опыте жизни… Наркотики, хулиганство, проституция - все это легко и удобно приписать только им, молодым выходцам из иммигрантской среды… Но этот портрет - робот, моментальная фотография этих людей, разве не состоит из хорошо знакомых черт самого общества?
Просто их жестокость - это последний сигнал предупреждения о всеобщей опасности. Это не их диалог с обществом, но монолог, который они произносят против него… Они таким образом заявляют о своем «невидимом» обществом существовании, о своей реальности, об обычной реальности своего мира. И эта жестокость, конечно, исполнена хаосом, который близок хаосу всего мира. Его не избежать, но его нельзя и отвергнуть. Нужно нести этот груз. А какую надежду ему противопоставить?..
Насилие для молодых - как сопротивление собственной смерти. А она - часть их бытия в гетто. Таким образом, их жестокость - это их вызов, их способ противостояния бездне.
Надо думать о том, как противостоять их жестокости. Искать другую территорию, где бы они научились бороться за свое будущее другими способами - музыкой, литературой, живописью, танцами, даже если кому-то это покажется бесполезным занятием.
Завоевание Свободы - это бег на длинную дистанцию. Надо, чтобы у всех хватило дыхания.
Случаются времена, когда студенты и молодежь из иммигрантских предместий выходят на улицы. Это их общий бунт. Но бунтарство одних не равно бунту других. Способы повстанчества студентов считаются легитимными. Бунт детей окраин - незаконен. Но что они знают о законности? На что им опираться? Вокруг них - пустота…
Требования студентов вписываются в жизнь общества; требования молодежи окраин - маргинальны… Они - на полях тех страниц, на которых пишется книга общества… Дистанция, разделяющая студентов и молодежь окраин, огромна, открыта, неодолима, тревожна. Разрыв между теми, кто учится, и теми, кто просто выживает в городских предместьях, все очевиднее. Да и само студенческое сообщество игнорирует «периферию», потому что прочно вписано в общественную систему. Для нее студенческий бунт даже имеет определенную пользу - это показатель «здоровья» общества… Когда-то, действительно, со студенческими волнениями можно было связывать надежду на какие-то революционные изменения, во всяком случае, духовные… Но теперь сознание любого интеллектуала маниакально преследует только одну цель, связанную с обретением профессии, способной обеспечить работу. Особенно в эпоху кризисную…
Молодежь с окраин, не посещающая высших учебных заведений, тоже по-своему заботится о собственном выживании. На своей территории она устроила собственный мир, где царят разбой, кражи, ложь и обман. У них своя эстетика жизни… Один парнишка мне даже сказал: «Знаешь, мы уже привыкли к наручникам… Когда их надевают, то это значит, что тебя увезут куда-то. В любом случае это лучше, чем торчать здесь…»
На мой вопрос, нравится ли кому-то из них жить в этих кварталах, мне ответили: «Нет. Здесь слишком много наркоманов. Они нам мешают делать наши дела. Ничего толком не умеют, даже дверь взломать, просто что-то украсть… Еще хуже, если найдешь кого-то из них мертвым где-нибудь в подвале…»
Понять всю нищету нашего времени означало бы принять как само собой разумеющееся, что молодые ребята могут воровать, попрошайничать, быть наркоманами, заниматься проституцией, убивать и быть убитыми в свою очередь. Конечно, честные люди не позволяют себе этого. Но порой кажется, что другие просто ставят общественный эксперимент, смотрят на насилие, творящееся в обществе, как химики на свой лабораторный опыт…
Бедность, в которой я вырос в детстве и которая казалась мне моим «частным» несчастьем, так разрослась сегодня повсюду, так разъела жизнь больших городов, что мне кажется, что отныне я живу среди руин всеобщей катастрофы. Мир здесь настолько пронизан горем и болью, жестокостью и насилием, что страдает не меньше, чем я.
Зачастую иммигрантская молодежь предместий отвергает и мир своих родителей, своих семей, которые все еще продолжают жить во Франции с ностальгией по утраченной родине. Семья больше не представляет для подростков надежного убежища, и они живут в основном на улице, она их и воспитывает со всеми вытекающими отсюда последствиями: риск и опасность подстерегают молодежь повсюду. Многих родители сами выгоняют из дома, и дети ночуют в подвалах и воруют, чтобы поесть. В некоторых семьях вообще сразу несколько поколений безработных. Поэтому подростки сбегают из дома из-за постоянной нищеты. Бродяжничество - следствие разрыва с семьей. А порвавшие с родным лоном подростки, не имея никаких социальных опор, быстро выходят за рамки и общепринятой морали. У их старших братьев хотя и есть гражданские права, но они сами от них отказываются, воздерживаясь от голосования на выборах. Республиканские ценности не совпадают с теми, в которых они нуждаются, живя за пределами нормального общества. Государство предлагает им только временную работу, стажировки, оказывает какую-то помощь в устройстве на социальную службу, плохо оплачиваемую…
Посещая мечеть, молодые люди пытаются молиться, верить, что Аллах поможет им избежать заслуженных наказаний, скостить тюремный срок… Некоторые из них избавились от наркотиков и приобщились к исламу в надежде, что Аллах накажет всех торговцев героином… Люди часто стирают различия между исламом, исламизмом и мусульманами в целом. Но иммигрантское сообщество можно понять только через ислам, а не исламизм… Четыре миллиона французских мусульман, из которых семьсот тысяч алжирцев, вовсе не фанатики, пылающие ненавистью к остальному человечеству, или нажившиеся от продажи нефти и исповедующие экстремистские идеи. Мы знаем, откуда приходит эта зараза: это в Саудовской Аравии пекут хлеб для интегристов. И большинство наших верующих, живущих во Французской Республике, в государстве светском, спокойно исповедуют ислам, и не стоит в каждом имаме видеть интегриста. Но не вполне нормально не собираться в мечетях, а молиться где-то на задворках или в подвалах. Поэтому поистине толерантное государство должно разрешить и эту проблему, как и проблему культуры, образования для иммигрантов. Если уж ислам существует во Франции, во Французской Республике, то надо понять, что это шанс не только для ислама, но и для Франции.
Но нельзя отрицать и тот факт, что радикальный, воинствующий ислам все больше стремится проникнуть в среду иммигрантской молодежи. С конца 80-х гг. в предместьях все больше активизируются исламисты, находя себе почву в огромной социальной неудовлетворенности молодежи, а вовсе не в поисках его истинных религиозных идеалов. Так отверженность, маргинальность выходцев из иммигрантских слоев стала троянским конем для интегристов, жаждущих завоевать бедняцкие предместья больших французских городов… Интегристы любят географию распространения нищеты и несчастий… И зачастую иммигрантская молодежь, прислушиваясь к проповедям интегристов, находит в них некоторую компенсацию своему двойному изгойству: и из родной природной культурной почвы и среды, и из французского общества… «Дети-сироты» современной демократии, они и живут в государстве-нации, каким является Франция, и лишены в нем надежных опор, чтобы интегрироваться в него и быть принятыми в нем наравне с его «собственными» гражданами. Вот и ходят молодые иммигранты в мечеть как в некий «субститут», подобие Отчизны…
«Там, где растет опасность, растет и возможность спасения», - писал Фридрих Гёльдерлин. Там, где возможно равенство различий, обретается свобода…
Молодежь из иммигрантской среды - подтверждение того, что нам нужно освобождаться от предрассудков в отношении этносов и рас, от ловушек всякого национализма, от всех исторических ошибок, от ослепления чувством культурного превосходства.
Время, в которое живут сегодня выходцы из иммигрантских слоев, возвещает необходимость встречи культур. Каждая культура - продукт метисации, и не только потому, что всякой культуре свойственно усвоение предшествующего, внутренняя аккумуляция различных ценностей, но еще и потому, что сам культурный «жест» - само проявление культуры - всегда обращено к другому: в течение многих столетий люди и их дела идут на встречу друг с другом, и, встречаясь, смешиваются воедино…
Выводы
Случаются события, когда мы особенно остро чувствуем и свое одиночество, и наше изгнанничество, и нашу усталость. Я словно стою на берегу реки и вижу, как ее воды уносят мое прошлое. Но я еще пытаюсь идти дорогой, предназначенной тем, кто живет по эту сторону моря, дорогой эмигрантов, скитальцев, блуждающих в поисках надежного пристанища. Но я обрету покой только тогда, когда обрету самого себя. Я не знаю, где и когда это случится. Но я продолжаю верить, что земля - священна, что в окружающем нас мире есть смысл. Пока он от нас ускользает.