При создании органов народной милиции роль кадров бывшей полиции резко ограничивалась. Согласно проекту Самарского исполкома Комитета народной власти, утвержденному 14 марта 1917 г., городская полиция в полном составе упразднялась [19, с. 63]. От проектов переходили к делу. Уже 21 марта 1917 г. местные комитеты сместили в губернии всех чинов полиции и сдали военнообязанных воинским начальникам [19, с. 71].
Использование профессионального потенциала полицейских обсуждалось 22 марта 1917 г. на заседании Бузулукского уездного комитета народной власти. В ходе дискуссии победила позиция сторонников идеи «окончательного удаления старых служащих полиции как вредного для страны элемента» из милиции. По мнению членов комитета такие служащие являлись «приспешниками старого режима» и оказывали вредное влияние на общество, а вместо них в милицию должны быть привлечены, предпочтительно, инвалиды-солдаты [19, с. 73]. Курс на немедленное устранение жандармов, полиции и стражников, «служивших в руках старой власти орудием порабощения народа» с заменой их народной милицией, был подтвержден 25-29 марта 1917 г. на Первом Самарском губернском крестьянском съезде [19, с. 75-77]. Таким образом, повсеместно создавалось нетерпимое отношение к бывшим служащим полиции, их прошлой службе придавалось негативное значение и она противопоставлялась ценностям новой - демократической - действительности.
В контексте системного кризиса всей общественно-государственной системы России и полиции как её части, закончившегося революцией 1917 г., трудно согласиться с утверждением С. А. Гомоновой, считающей, что «уже в первые дни Февральской революции 1917 г. СГЖУ обнаружило полную неспособность управлять ситуацией» [20, с. 184]. Часть не могла предшествовать целому. Ошибочно её утверждение и о том, что «дальнейшую их судьбу (руководителей ГЖУ) проследить очень трудно, так как материалы следственных дел тех лет были уничтожены во время гражданской войны» [20, с. 184]. В местных архивах сохранилась часть документов, характеризующих их меры власти, избиравшиеся по отношению к ним.
После революции 1917 г. на губернском и уездном уровнях власти происходило отторжение как высокопоставленных, так и рядовых служащих общей и политической полиции. Настроения радикализировались, революционная власть ограничивала возможности служащих упразднённых структур поступать в милицию, а все руководство СГЖУ попросту изолировала.
Радикализация социально-политической ситуации обусловила создание Губернских комиссий по внесудебным арестам в июле 1917 г. Мотивация Временного правительства состояла в стремлении ограничить внесудебные меры общественных и государственных структур, должностных и частных лиц, принимавшиеся по отношению к гражданам, совершавшим противоправные действия. Устанавливалось, что только учреждаемые Губернские комиссии могли проводить рассмотрения дел граждан, которые были арестованы во внесудебном порядке [21]. Рассматривая социальную ситуацию, можно отметить своевременность организации данной комиссии, с помощью которой признанным законом путем удалось рассмотреть дела бывших сексотов, в противном случае ими могла заинтересоваться революционная толпа.
Офицерская «верхушка» СГЖУ в составе начальника полковника М.И. Познанского и его помощников - подполковников Н. И. Еманова и В.А. Станкевича, а также начальника Самарского отделения жандармского управления железных дорог, подполковника В.В. Гурьева была арестована в марте 1917 г. по распоряжению местного Комитета народной власти. Временное заключение в Самарской губернской тюрьме приобрело многомесячный характер. Арест экс-жандармов вызвал бурную реакцию не только их семейств, оставшихся без кормильцев и выступавших на протяжении всего времени заключения с ходатайствами об освобождении. Развернувшаяся переписка между центральными и местными властями Временного правительства об их заключении отразила различную степень влияния и потенциала управления, имевшегося у власти в центре и на местах.
Арест полковника Познанского был проведен несмотря на то, что он за день до него явился в Комитет народной власти и заявил о признании новой власти [17, с. 66]. Одно из первых писем, датированное 2 апреля 1917 г., от В.Н. Познанской (жены арестованного полковника Познанского) к министру юстиции А.Ф. Керенскому содержало просьбу о переводе её мужа в Петроград, поскольку она подозревала местный совет рабочих депутатов в противодействии его освобождению. Какие же аргументы в пользу этого приводила Познанская? Во-первых, она напомнила о лояльности её мужа распоряжениям новой власти. Согласно её доводам, Познанский 3 марта 1917 г. разоружил нижних чинов и лично явился в Комитет с заявлением о готовности служить новому правительству. Она припомнила также былые боевые заслуги Познанского в годы Русско-японской войны и его ослабленное здоровье.
В переписке Познанской с Комитетом народной власти содержались важные детали об условиях и быте арестанта и его семьи, оставшейся без кормильца. Так, из официального объяснения, которое она получила от Комитета народной власти, полковник был арестован с целью ограждения его от «возможных эксцессов толпы». Однако в течение месяца никаких сведений, проливавших свет на дальнейшую участь и обвинение против него, ей предоставлено не было. Познанская жаловалась на Совет рабочих депутатов, который увеличивал «репрессии» (вводил свидания только через решетку, задерживал жалование и тем самым поставил её с ребенком в очень тяжелое положение). 8 апреля 1917 г. товарищ МВД Д.М. Щепкин обращался к А.Ф. Керенскому с просьбой принять меры к освобождению Познанского, если не встретиться препятствий [24, л. 4-5 об.].
В первые дни Февральской революции подполковник Еманов, также как и Познанский, никакой протестной активности не проявлял. Критикуя официальное заявление Комитета народной власти о том, что его заключение вызвано «соображениями общественной безопасности»и что он может быть вредным элементом, его жена утверждала о его лояльности, так как он подчинился и присягнул новому правительству и подал прошение об отставке [24, л. 69].
Подполковник В.В. Гурьев был заключен в одиночной камере и находился в тюрьме без предъявления обвинений и объяснения причин своего ареста. Обострившиеся хронические заболевания ослабили его здоровье. В ответ на запрос его гражданской жены М.В. Павловской об освобождении Гурьева Комитет народной власти ответил, что «не считается с распоряжениями господ министров и действует по своему усмотрению» [24, л. 70]. В июне Павловская получила ответ от Комитета: «мужа вашего будем держать до тех пор, пока не получим непосредственного распоряжения из Петрограда от министра юстиции» [24, л. 77]. В мае 1917 г. Гурьев направил письмо министру с просьбой «поступить с ним по закону». Он посчитал нужным пояснить, что до революции он отрицательно относился к розысным агентурным занятиям и занимался отписками перед Департаментом полиции; никто не пострадал от его деятельности «по политическим убеждениям»; он всегда отстаивал интересы мастеровых и рабочих. В своем письме Гурьев подчеркнул, что после государственного переворота он с чинами отделения продолжал нести службу на железной дороге по охране внешнего порядка. После получения уведомления от Комитета народной власти он как офицер русской армии передал себя в распоряжение Самарского уездного воинского начальника и присягнул Временному Правительству вместе с чинами 102 пехотного запасного полка. В письме он привел сведения из случайного разговора с комиссаром Самарской тюрьмы князем Кугушевым, из которого он понял в том числе, что содержится в тюрьме не за преступление, а как бывший офицер корпуса жандармов [24, л. 74-75].
Аналогичная ситуация сложилась с подполковником Станкевичем, который не был даже допрошен. Согласно резолюции следственно-юридической комиссии, в его служебной деятельности не было установлено противоправных деяний [24, л. 76].
Центральные и местные власти неоднократно обращались в Самарский комитет народной власти за разъяснениями о причинах проведенных арестов Познанского, Еманова, Станкевича и Гурьева и с требованиями их освободить. 23 июня 1917 г. прокурор Самарского Окружного суда в письме, адресованном в Комитет народной власти, пытаясь добиться ясности, ссылался на категорические и неоднократные требования Министерства юстиции и прокурора Саратовской судебной палаты к Комитету народной власти об установлении мотивов проведенных арестов; подчеркивал, что офицеры содержатся под арестом уже больше трёх месяцев и у них начались проблемы со здоровьем; наконец, прокурор назвал факты игнорирования данных требований свидетельством «совершенно противозаконного содержания» их в заключении [26, л. 4-4 об.].
Самарский комитет народной власти 26 июня 1917 г. занял определенную позицию об участи арестантов, которую, несмотря на требования властей всех ведомств и уровней, последовательно отстаивал. Члены комитета направили прокурору Самарского окружного суда ответ на запрос о сроках заключения офицеров, который гласил, что арестованный Познанский и ряд других офицеров будут содержаться под стражей «впредь до разрешения их судьбы в общегосударственном масштабе» [26, л. 2-2 об.]. В телеграмме Керенскому члены Губисполкома объяснили заключение тем, что в виду чрезвычайно тревожного настроения в Самаре освободить офицеров невозможно и запросили разрешение на дальнейшее содержание под стражей [26, л. 6]. Самарский прокурор 30 июня 1917 г. снова потребовал немедленно сообщить о данных, имеющихся в распоряжении Комитета, достаточных для предъявления какого-либо обвинения Познанскому, а в Губернскую тюрьму поступило распоряжение о его освобождении, если в течение 24 часов не будут присланы необходимые сведения [26, л. 3]. Однако какого-либо практического эффекта эти требования так и не возымели. Прокурорская власть оказалась бессильна перед Самарским комитетом народной власти. 1 июля 1917 г. в телеграмме Саратовскому прокурору судебной палаты от председателя исполкома Комитета народной власти И.М. Брушвита поступило постановление, согласно которому Познанский освобожден быть не может, поскольку «дело следствием не закончено» [26, л. 13]. Очевидно стремление местных руководителей, несмотря на указанные обстоятельства содержания под стражей, оставить офицеров в заключении.
Пытаясь повлиять на неподконтрольный Комитет народной власти, 14 июля 1917 г. прокурор Саратовской судебной палаты обратился к министру юстиции с предложением перевести арестованных в Петроград и там произвести их освобождение. Основанием этого являлось, как считал прокурор, заключение Следственной комиссии по ликвидации жандармских управлений при Самарском комитете народной власти, которая высказалась о полном отсутствии данных для предъявления им каких-либо обвинений и неоднократно входила с ходатайством об их освобождении [26, л. 14].
В течение 5-месячного заключения у Познанского, арестованного 4 марта 1917 г., начались проблемы со здоровьем. Врачебная комиссия признала его положение тяжелым и рекомендовала перевод в частную лечебницу. Однако, вместо этого, как писала его жена Познанская, Исполком народного комитета разрешил положить его в тюремную больницу, в чем она усмотрела попытку только усугубить положение ее супруга, поскольку в этой больнице не было подходящих условий и врача по нервным болезням [26, л. 15]. 11 октября 1917 г. Самарская губернская комиссия для рассмотрения дел о лицах, арестованных во внесудебном порядке, рассматривала дело Познанского и постановила продлить срок его заключения до 14 ноября 1917 г. [25, л. 1]. Несмотря на многочисленные ходатайства Познанской, заключение было продлено.
После Октябрьской революции Познанский находился в губернской тюрьме. 10 января 1918 г. Самарский совет рабочих депутатов принял телеграмму от НКЮ, в которой сообщалось, что ходатайство Познанского было рассмотрено и препятствий к его освобождению под поручительство и с подпиской о том, что он не будет в будущем участвовать «в каких-либо контрреволюционных замыслах» не встречается [26, л. 8]. Следом последовала телеграмма от близких и родных Познанского. Врач Медовщиков и тетка Познанского Варвара Булычёва просили Совет освободить Познанского им на поруки в Нижний Новгород [26, л. 9]. Тогда же телеграфировала жена Познанского, подтверждая это ходатайство [26, л. 10].
В июле 1917 г. гражданская жена В.В. Гурьева М.В. Павловская и супруга Н.И. Еманова - А.К. Еманова обращались к прокурору судебной палаты, а затем к министру юстиции с ходатайствами о содействии в освобождении их мужей (после того, как Комитет народной власти сказал им, что освободят арестантов только после непосредственного распоряжения Министра юстиции). В их письмах звучали схожие обращения о мотивах ареста, отсутствии обвинений, ухудшении режима заключения и тяжелом материальном положении [24, л. 69 об.; 26, л.17, 18.]. Однако освобождения не последовало.
В течение марта - октября 1917 г. после арестов руководителя СГЖУ М. И. Познанского и его двоих помощников [22, с. 433], а также В.В. Гурьева местные власти занимались выявлением и задержанием секретных сотрудников, сотрудничавших с СГЖУ. С июля 1917 г. к работе приступила Губернская комиссия для рассмотрения дел о лицах, арестованных во внесудебном порядке. В её составе были председатель А. Н. Иванов (член Окружного суда), члены - М. П. Благодатный (председатель Самарской губернской земской управы) и В. В. Ветров (гласный Самарской городской думы, присяжный поверенный). Комиссия проводила выявление и расследование случаев сотрудничества граждан с царской жандармерией. После установления власти советов следствие в отношении отдельных граждан было продолжено, но под контролем Губернского ревкома и чрезвычайных судебных органов.
Исследование документов следствия показывает, что дела против секретных сотрудников и вспомогательных агентов СГЖУ возбуждались по представлениям прокуроров Окружного суда Самарской губернии и Судебной палаты Саратовской губернии. Проявляли активность губернские и уездные органы власти, а также милиция, реагировавшая на заявления граждан. На итоговое заседание Комиссии по каждому делу допускались обвинитель, свидетели и сам обвиняемый. Организация рассмотрения дел была публичной. Арестованным давалось право отвода состава комиссии. Из Комиссии по ликвидации дел Саратовского ГЖУ поступали сведения о связях арестованных с жандармерией, поскольку в Саратове находился центр Поволжского районного охранного отделения [9, с. 19-20].