Число арестованных секретных сотрудников СГЖУ в 1917 г., по сведениям прошения одного из арестованных, равнялась «до 20» арестантов [30, л. 10 об.]. Опираясь на секретное письмо начальника СГЖУ, полковника Познанского от 17 сентября 1912 г., адресованное на имя начальника Саратовского ГЖУ М. С. Комиссарова, можно сказать, что число секретных сотрудников составляло 7 граждан, а число вспомогательных агентов достигало 8 [31, л. 4 об]. В марте 1917 г. при аресте Познанского был изъят список секретных сотрудников СГЖУ. Согласно нему на учёте был 81 секретный сотрудник [24, л. 1-3].
Комиссия осуществляла следственные действия сразу по нескольким делам. Рассмотрим мотивы арестов и условия, способствовавшие вовлечению в осведомительную работу, реакцию местных городских и уездных, профессиональных и партийных сообществ, в которых до своего временного заключения пребывали арестованные, а также выявим их ролевую модель поведения.
Стратегии поведения арестантов менялись от полной индифферентности и аполитичности до представления себя в роли жертвы «режима». Примером отсутствия явных манипуляций с ценностями и образами революционной поры в письмах-прошениях являлась позиция Т.В. Борина. Сотрудники Комиссии занимались делом крестьянина села Матвеевки Бузулукского уезда Т.В. Борина, задержанного 12 июня 1917 г. в Бузулуке по инициативе Матвеевского волостного комитета, постановлению начальника уездной милиции и распоряжению прокурора Самарского окружного суда [25, л. 9]. Борин обвинялся в осведомительстве. В ходе проведенного расследования было выявлено, что он служил вспомогательным агентом СГЖУ по кличке «Бузулукский» и давал сведения по крестьянскому движению [33, л. 10-10 об.]. Во время заключения Борин подал два прошения, в которых просил о временном освобождении для занятия сезонными сельскохозяйственными работами [33, л. 8 об.]. Хозяйственная мотивация в его письмах была единственной. 3 октября 1917 г. Комиссия признала доказанным предъявленное ему обвинение и продлила срок задержания до 15 октября включительно. На заседание комиссии ни Борин, ни обвинители не явились. Председатель комиссии высказался за немедленное освобождение Борина по причине того, что со стороны Бузулукской власти не было предъявлено обвинений. 15 октября 1917 г. он был освобожден из Бузулукской тюрьмы [33, л. 15-17].
Случай И.А. Дашиева во многом типичен для поведения сексота, вышедшего из революционного подполья. Следствие по делу Дашиева, арестованного по постановлению прокурора Саратовской судебной палаты 18 мая 1917 г., началось в июне 1917 г. Согласно данным Комиссии по ликвидации дел Саратовского ГЖУ, он состоял вспомогательным агентом СГЖУ «по татарскому движению под кличкой “Апрес”» [26, л. 6]. Начальник Самарского разведочного бюро не признал его вины, так как считал обвинение недоказанным [34, л. 2]. Несмотря на эти разногласия, производство следствия по его делу было продолжено. В ходе изучения его биографии было выявлено, что в 1905-1906 гг. он участвовал в революционном движении и поступил на службу под угрозой привлечения к суду. В течение одного года он получал жалование и доставлял сведения по Бугульминскому уезду «по движению панисламизма». На итоговом заседании Комиссии, состоявшемся 27 сентября 1917 г., Дашиев признал себя виновным в сотрудничестве с охранным отделением с 1911 г. Комиссия доказала, что он служил вспомогательным агентом, однако деятельность его была признана неопасной, и 27 сентября он был освобожден [34, л. 7-7 об, 11]. Таким образом, данный случай показывает, что важным фактором вовлечения в осведомительную работу выступала угроза судебной репрессии со стороны власти.
После Революции 1917 г. сексоты не ушли «на дно», а скорее, наоборот, некоторые из них проявляли повышенную социальную активность, стремясь найти себе место в новых структурах власти. Так, 25 марта 1917 г. в Комитете народной власти по обвинению в сотрудничестве с ГЖУ был задержан А. П. Еремеев. Крестьянин села Архангельское Ставропольского уезда работал на Трубочном заводе электромонтёром, а в начале марта 1917 г. как представитель от завода вошёл в «Особый Временный городской комитет безопасности» [35, л. 2; 11, с. 30]. Обстоятельства вовлечения в осведомительство были связаны с его стремлением уйти от наказания за участие в подпольной деятельности. На заводе он состоял членом подпольной большевистской организации, в которой занимался организацией кружков для рабочих. В сентябре 1916 г. при ликвидации большевистской ячейки Еремеев был арестован и через некоторое время принял предложение об осведомительстве. Он признался, что стал секретным сотрудником ГЖУ только при третьем допросе под угрозой ссылки. После данного согласия был освобожден из тюрьмы. В своих показаниях Еремеев отдельно отметил, что из партии тогда же вышел под предлогом возможных преследований со стороны Познанского - «партийной деятельности не осуществлял и никого не выдавал». По данным ГЖУ, он состоял секретным сотрудником по социал-демократической организации под кличкой «Толстов» с октября 1916 г. на жаловании 30 руб. [35, л. 2-2 об.]. В документах сохранилась противоречивая информация о его осведомительной активности: согласно одним данным, Еремеев сообщал СГЖУ о подпольной революционной деятельности служащего электрической мастерской А. П. Галактионова (будущего председателя Самарского губисполкома в 1919-1920 гг.); по другим сведениям - агентурных сведений от него не обнаружено [35, л. 2-3 об.].
Дело Еремеева было рассмотрено Комиссией при открытых дверях 15 сентября 1917 г. Еремеев не признал себя виновным и заявил, что на службу поступил вынужденно под угрозой ссылки. «Жандармам сведений не давал, а служил партии» - так он свидетельствовал в своих показаниях. Это апеллирование к корпоративным ценностям, значение которых порой ставилось выше индивидуальных целей, отражало еще одну тенденцию в поведении сексотов в данный период. Комиссия признала сотрудничество Еремеева с СГЖУ, хотя и доказанным, но деятельность его была «ничтожна и безвредна», поэтому его освободили [35, л. 4-4 об.]. После освобождения из тюрьмы Еремеев просил выдать копию его дела для передачи на «суд товарищей по партии», а также возвратить документы и деньги, отобранные при задержании [35, л. 7]. Данный пример подчеркивает низкий уровень доверия и авторитета осведомителя в обществе в революционную эпоху и стремление уличенного в этих действиях оправдаться и восстановить репутацию в своем ближнем круге общения.
Противоположную линию поведения, находясь под следствием, занял С.И. Евдокимов. В конце марта 1917 г. Губернский комитет народной власти арестовал по обвинению в сотрудничестве с «охранкой» мещанина Самары С. И. Евдокимова [30, л. 10]. Его арест состоялся по заявлению представителей местного сообщества железнодорожников, в котором служил Еремеев. Начальник милиции сортировочной станции Кинель и один из её служащих написали письмо в Комитет народной власти, в котором высказались о «крайне нежелательном и вредном» влиянии осведомителей на семьи железнодорожников [30, л. 10]. В этой связи вполне уместным выглядит мотив личной мести. До своего ареста Евдокимов проявлял осведомительную активность, доносил новой власти о «провокаторах» в среде железнодорожников на станции Кинель Самаро-Златоустовской железной дороги, а спустя некоторое время он сам был уличен в осведомительной работе. Местное сообщество само инициировало его арест перед уполномоченными структурами.
Находясь под арестом, Евдокимов писал прошения, в которых он не просто признавал свою вину, уподобляя её «величайшему наказанию», но и раскаивался, сожалел о своей подорванной репутации и писал о себе как о «живом мертвеце в общественной деятельности». Заканчивая одно из своих писем, он ограничивал свои просьбы только выяснением степени его вины [30, л. 3]. Ролевая модель поведения, в основе которой лежало раскаяние, была избрана Еремеевым в качестве магистральной.
До занятия осведомительством Евдокимов был замешан в революционных действиях. В годы Первой русской революции он был участником стачечного комитета на Самаро-Златоустовской ж/д от кондукторской службы. Евдокимов писал, что кондукторы обещали его не выдавать «как выбранного для общего дела», но его «предали». После разгрома Пушкинского народного дома его арестовали и уволили с работы.
В 1907 г. Евдокимов поступил на работу приказчиком в Общество потребителей служащих на железной дороге. Во время собрания, устроенного в своем доме, целью которого была переработка устава железнодорожного общества потребителей, он снова был арестован. После 4 месяцев пребывания в тюрьме начальник СГЖУ М.И. Бобров предложил ему секретную службу, но Евдокимов ответил отказом, однако летом под угрозой ссылки он принял его предложение. Он объяснял это критическим семейным и материальным положением. Таким образом, данный способ вовлечения в осведомительство, использовавшейся властью, был не исключением, а скорее, наоборот, активно применявшимся приемом.
Характеризуя свое согласие как вынужденное, Евдокимов заверял, что при вербовке он отказывался давать сведения о партиях, так как в партийных структурах не состоял, но «сочувствовал больше социал-демократам, так как больше с ними встречался и больше читал их литературу». Стремление к изображению лояльного отношения к РКП(б) было значимым аргументом, однако оказалось ложным. В показаниях, данных 5 мая 1917 г., Евдокимов признался, что на одном из собраний его знакомых, куда он был приглашен, было решено организовать самарский социал-демократический комитет. Он сообщил об этом в СГЖУ. На следующий день, когда все участники собрались, нагрянули жандармы и провели аресты. Подпольщиков выслали в Вологодскую губернию [30, л. 1-6]. Показания Евдокимова подтверждаются секретными данными из архива СГЖУ. Согласно ним, он являлся секретным сотрудником СГЖУ под кличкой «Змиев» по социал-демократической организации с 1907 г. до сентября 1909 г. на жаловании 45 рублей в месяц. В 1908 г. выдал социал-демократическую группу Футоряна и был награжден денежной премией МВД в 100 руб. [30, л. 8]. Говоря о ролевом поведении Евдокимова в период заключения, можно отметить, что он критиковал его «справедливость», а объяснял это довольно своеобразно. Стиль его обращений был искусственным, состоял из клятвенной лексики, свойственной идеологическим прокламациям и официальным документам. К тому же прошения Евдокимова об освобождении были перегружены демократической риторикой. Его приверженность в письмах ценностям «святой справедливости», «торжества Закона» и «свободной жизни» противопоставлялась разным «самочинным комитетам и советам», под которыми он имел в виду Комитет народной власти, инициировавший его арест. Пытаясь доказать несправедливость своего ареста, Еремеев ссылался на свой 6-летний опыт работы «среди масс на пользу Революции», чем, по его мнению, не могли похвастаться «революционеры после 27 февраля» [30, л. 10-11]. Между идеологической мимикрией и проявлениями гражданского самосознания в эпоху революции очень сложно провести грань. В связи с этим отметим одно из объяснений, предложенных Нарски, который пишет, что население достаточно быстро овладело стилистикой различных политических порядков и умело пользовалось ею для решения своих проблем [36, с. 409].
Дело Евдокимова рассматривалось Комиссией при открытых дверях 27 сентября 1917 г. На заседание был доставлен арестованный и явился уполномоченный от комитета «партии». Отвода против состава присутствующих предъявлено не было. Евдокимов признал себя виновным в сотрудничестве с охранным отделением за вознаграждение, но только до 1909 г. Комиссия посчитала доказанным выдвинутое против него обвинение, а деятельность вредной, в связи с чем срок его задержания был продлен до 10 октября включительно [30, л. 14-14 об.]. 10 октября 1917 г. Евдокимов был освобожден [30, л. 16].
Секретный сотрудник СГЖУ А. А. Зеленский был выявлен и арестован по постановлению Губернской комиссии по внесудебным арестам 15 сентября 1917 г. Большевик с 1902 г. попал под арест до 24 октября 1917 г. по обвинению в негласном сотрудничестве с СГЖУ, однако после Октябрьского переворота Самарский ревком продлил его арест «до особого распоряжения» [36, л. 5 об.]. Во время заключения Зеленский многократно писал письма об освобождении. В этих письмах самопрезентация Зеленского включала несколько стратегий. Кроме обоснования своего большевистского прошлого, наличия опыта ссылки и насилия, которое он претерпел и которое описывал как свое достоинство, в письмах Зеленский каждый раз находил новые аргументы в пользу своего освобождения.
Изучением его дела занялась следственная комиссия Самарского губревтрибунала. Из революционного подполья в сексоты Зеленский перешёл, как он пишет в своих показаниях, под давлением Познанского, угрожавшего репрессиями после ареста из-за его участия в революционном собрании (цель участников - подготовка Поволжской конференции большевиков) [36, л. 4].
Разнообразны мотивы, которые использовал Зеленский с целью освободиться из тюремного заключения. В конце 1917 - начале 1918 гг. Зеленским были направлены три прошения об освобождении, переполненные клятвами в верности делу революции и раскаяниями из-за содеянного. В прошении, написанном 16 декабря 1917 г. в Ревком, Зеленский ссылался на проблемы со здоровьем и тяжелое состояние своей семьи. Мотивируя свое прошение, он заверял, что в будущем не будет принимать «никакого участия в политической жизни страны», клялся в отсутствии «контрреволюционности» и ссылался на «многолетнюю работу в пользу рабочего движения» [36, л. 5]. В следующем послании Зеленский, обращаясь к властям, надеялся найти отклик на свое обращение, поскольку, по его словам, члены ревкома были «истинными выразителями научного социализма» [36, л. 8]. Председатель Ревсуда В. М. Зубков 30 декабря 1917 г. отказал ему в удовлетворении этого ходатайства. В прошении, написанном 2 января 1918 г., Зеленский объяснял свое согласие на занятия осведомительством тем, что он «жертва капиталистического строя» и предлагал властям средство избавления от этого позорного занятия - обещал вступить в ряды революционной армии вплоть до самопожертвования: «если надо - то он сумеет и пасть за нее» [36, л. 9]. Примеры социальной мимикрии были бесчисленными и разнообразными, чему способствовала неопределенность революционного времени. Вступившийся за Зеленского максималист, член боевой дружины А. А. Голомоносов просил выдать его на поруки под залог, полагая, что арестованный Зеленский «не будет вреден народной власти и не примкнет к врагам рабочего народа». В.В. Куйбышев отправил ходатайство Голомоносова в Революционный Суд [36, л. 10]. Советская власть не спешила выпускать из заключения осведомителей царской охранки.