Потом на минуту встревоженный ум прояснялся, когда Обломов сознавал, что всему этому есть законный исход: протянуть Ольге руку с кольцом…
- Да, да, - в радостном трепете говорил он, - и ответом будет взгляд стыдливого согласия… Она не скажет ни слова, она вспыхнет, улыбнётся до дна души, потом взгляд её наполнится слезами…
Слёзы и улыбка, молча протянутая рука, потом живая резвая радость, счастливая торопливость в движениях, потом долгий, долгий разговор, шёпот наедине. Этот доверчивый шёпот душ, таинственный уговор слить две жизни в одну!
В пустяках, в разговорах о будничных вещах будет сквозить никому, кроме их, невидимая любовь. И никто не посмеет оскорбить их взглядом…
Вдруг лицо его стало так строго, важно.
«Да, - говорил он с собой, - вот он где, мир прямого, благородного и прочного счастья! Стыдно мне было до сих пор скрывать эти цветы, носиться в аромате любви, точно мальчику, искать свиданий, ходить при луне, подслушивать биение девического сердца, ловить трепет её мечты… Боже!»
Он покраснел до ушей.
«Сегодня же вечером Ольга узнает, какие строгие обязанности налагает любовь; сегодня будет последнее свидание наедине, сегодня…»
Он приложил руку к сердцу: оно бьётся сильно, но ровно, как должно биться у честных людей. Опять он волнуется мыслию, как Ольга сначала опечалится, когда он скажет, что не надо видеться; потом он робко объявит о своём намерении, но прежде выпытает её образ мыслей, упьётся её смущением, а там…
Дальше ему всё грезится её стыдливое согласие, таинственный шёпот и поцелуи в виду целого света.
Он побежал отыскивать Ольгу. Дома сказали, что она ушла; он в деревню - нет. Видит, вдали она, как ангел восходит на небеса, идёт на гору, так легко опирается ногой, так колеблется её стан.
Он за ней, но она едва касается травы и в самом деле как будто улетает. Он с полугоры начал звать её.
Она подождёт его, и только он подойдёт сажени на две, она двинется вперёд и опять оставит большое пространство между ним и собой, остановится и смеётся.
Он наконец остановился, уверенный, что она не уйдёт от него. И она сбежала к нему несколько шагов, подала руку и, смеясь, потащила за собой.
Они вошли в рощу: он снял шляпу, а она платком отёрла ему лоб и начала махать зонтиком в лицо.
Ольга была особенно жива, болтлива, резва или вдруг увлекалась нежным порывом, потом впадала внезапно в задумчивость.
- Угадай, что я делала вчера? - спросила она, когда они сели в тени.
- Читала?
Она потрясла головой.
- Писала?
- Нет.
- Пела?
- Нет. Гадала! - сказала она. - Графинина экономка была вчера; она умеет гадать на картах, и я попросила.
- Ну, что ж?
- Ничего. Вышла дорога, потом какая-то толпа, и везде блондин, везде… Я вся покраснела, когда она при Кате вдруг сказала, что обо мне думает бубновый король. Когда она хотела говорить, о ком я думаю, я смешала карты и убежала. Ты думаешь обо мне? - вдруг спросила она.
- Ах, - сказал он. - Если б можно было поменьше думать!
- А я-то! - задумчиво говорила она. - Я уж и забыла, как живут иначе. Когда ты на той неделе надулся и не был два дня - помнишь, рассердился! - я вдруг переменилась, стала злая. Бранюсь с Катей, как ты с Захаром; вижу, как она потихоньку плачет, и мне вовсе не жаль её. Не отвечаю ma tante, не слышу, что она говорит, ничего не делаю, никуда не хочу. А только ты пришёл, вдруг совсем другая стала. Кате подарила лиловое платье.
- Это любовь! - патетически произнёс он.
- Что? Лиловое платье?
- Всё! я узнаю из твоих слов себя: и мне без тебя нет дня и жизни, ночью снятся всё какие-то цветущие долины. Увижу тебя - я добр, деятелен; нет - скучно; лень, хочется лечь и ни о чём не думать… Люби, не стыдись своей любви…
Вдруг он замолчал. «Что это я говорю? ведь я не за тем пришёл!» - подумал он и стал откашливаться; нахмурил было брови.
- А если я вдруг умру? - спросила она.
- Какая мысль! - небрежно сказал он.
- Да, - говорила она, - я простужусь, сделается горячка; ты придёшь сюда - меня нет, пойдёшь к нам - скажут: больна; завтра то же; ставни у меня закрыты; доктор качает головой; Катя выйдет к тебе в слезах, на цыпочках и шепчет: больна, умирает…
- Ах!.. - вдруг сказал Обломов.
Она засмеялась.
- Что с тобой будет тогда? - спросила она, глядя ему в лицо.
- Что? С ума сойду или застрелюсь, а ты вдруг выздоровеешь!
- Нет, нет, перестань! - говорила она боязливо. - До чего мы договорились! Только ты не приходи ко мне мёртвый: я боюсь покойников…
Он засмеялся, и она тоже.
- Боже мой, какие мы дети! - сказала она, отрезвляясь от этой болтовни.
Он опять откашлянулся.
- Послушай… я хотел сказать.
- Что? - спросила она, живо обернувшись к нему.
Он боязливо молчал.
- Ну, говори же, - спрашивала она, слегка дёргая его за рукав.
- Ничего, так… - проговорил он оробев.
- Нет, у тебя что-то есть на уме?
Он молчал.
- Если что-нибудь страшное, так лучше не говори, - сказала она. - Нет, скажи! - вдруг прибавила опять.
- Да ничего нет, вздор.
- Нет, нет, что-то есть, говори! - приставала она, крепко держа за оба борта сюртука, и держала так близко, что ему надо было ворочать лицо то вправо, то влево, чтоб не поцеловать её.
Он бы не ворочал, но у него в ушах гремело её грозное «никогда».
- Скажи же!.. - приставала она.
- Не могу, не нужно… - отговаривался он.
- Как же ты проповедовал, что «доверенность есть основа взаимного счастья», что «не должно быть ни одного изгиба в сердце, где бы не читал глаз друга». Чьи это слова?
- Я хотел только сказать, - начал он медленно, - что я так люблю тебя, так люблю, что если б…
Он медлил.
- Ну? - нетерпеливо спросила она.
- Что, если б ты полюбила теперь другого и он был бы способнее сделать тебя счастливой, я бы… молча проглотил своё горе и уступил ему место.
Она вдруг выпустила из рук его сюртук.
- Зачем? - с удивлением спросила она. - Я не понимаю этого. Я не уступила бы тебя никому; я не хочу, чтоб ты был счастлив с другой. Это что-то мудрёно, я не понимаю.
Взгляд её задумчиво блуждал по деревьям.
- Значит, ты не любишь меня? - спросила она потом.
- Напротив, я люблю тебя до самоотвержения, если готов жертвовать собой.
- Да зачем? Кто тебя просит?
- Я говорю в таком случае, если б ты полюбила другого.
- Другого! Ты с ума сошёл? Зачем, если люблю тебя? Разве ты полюбишь другую?
- Что ты слушаешь меня? Я бог знает что говорю, а ты веришь! Я не то и сказать-то хотел совсем.
- Что ж ты хотел сказать?
- Я хотел сказать, что виноват перед тобой, давно виноват.
- В чём? Как? - спрашивала она. - Не любишь? Пошутил, может быть? Говори скорей!
- Нет, нет, всё не то! - говорил он с тоской. - Вот видишь ли что… - нерешительно начал он, - мы видимся с тобой… тихонько.
- Тихонько? Отчего тихонько? Я почти всякий раз говорю ma tante, что видела тебя.
- Ужель всякий раз? - с беспокойством спросил он.
- Что ж тут дурного?
- Я виноват: мне давно бы следовало сказать тебе, что это… не делается.
- Ты говорил, - сказала она.
- Говорил? А! Ведь в самом деле я… намекал. Так, значит, я сделал своё дело.
Он ободрился и рад был, что Ольга так легко снимала с него бремя ответственности.
- Ещё что? - спросила она.
- Ещё… - да только, - ответил он.
- Неправда, - положительно заметила Ольга, - есть что-то; ты не всё сказал.
- Да я думал… - начал он, желая дать небрежный тон словам, - что…
Он остановился; она ждала.
- Что нам надо видеться реже… - Он робко взглянул на неё.
Она молчала.
- Почему? - спросила она потом, подумав.
- Меня грызёт змея: это - совесть… Мы так долго остаёмся наедине: я волнуюсь, сердце замирает у меня; ты тоже непокойна… я боюсь… - с трудом договорил он.
- Чего?
- Ты молода и не знаешь всех опасностей, Ольга. Иногда человек не властен в себе; в него вселяется какая-то адская сила, на сердце падает мрак, а в глазах блещут молнии. Ясность ума меркнет: уважение к чистоте, к невинности - всё уносит вихрь; человек не помнит себя; на него дышит страсть; он перестаёт владеть собой - и тогда под ногами открывается бездна.
Он даже вздрогнул.
- Ну, что ж? Пусть открывается! - сказала она, глядя на него во все глаза.
Он молчал; дальше или нечего, или не нужно было говорить.
Она глядела на него долго, как будто читала в складках на лбу, как в писаных строках, и сама вспоминала каждое его слово, взгляд, мысленно пробегала всю историю своей любви, дошла до тёмного вечера в саду и вдруг покраснела.
- Ты всё глупости говоришь! - скороговоркой заметила она, глядя в сторону. - Никаких я молний не видела у тебя в глазах… ты смотришь на меня большею частью, как… моя няня Кузьминична! - прибавила она и засмеялась.
- Ты шутишь, Ольга, а я не шутя говорю… и не всё ещё сказал.
- Что ещё? - спросила она. - Какая там бездна?
Он вздохнул.
- А то, что не надо нам видеться… наедине…
- Почему?
- Нехорошо…
Она задумалась.
- Да, говорят, это нехорошо, - сказала она в раздумье, - да почему?
- Что скажут, когда узнают, когда разнесётся…
- Кто ж скажет? У меня нет матери: она одна могла бы спросить меня, зачем я вижусь с тобой, и перед ней одной я заплакала бы в ответ и сказала бы, что я дурного ничего не делаю и ты тоже. Она бы поверила. Кто ж другой? - спросила она.
- Тётка, - сказал Обломов.
- Тётка?
Ольга печально и отрицательно покачала головой:
- Она никогда не спросит. Если б я ушла совсем, она бы не пошла искать и спрашивать меня, а я не пришла бы больше сказать ей, где была и что делала. Кто ж ещё?
- Другие, все… Намедни Сонечка смотрела на тебя и на меня, улыбалась, и эти все господа и госпожи, что были с ней, тоже.
Он рассказал ей всю тревогу, в какой он жил с тех пор.
- Пока она смотрела только на меня, - прибавил он, - я ничего; но когда этот же взгляд упал на тебя, у меня руки и ноги похолодели…
- Ну? - спросила она холодно.
- Ну, вот я и мучусь с тех пор день и ночь, ломаю голову, как предупредить огласку; заботился, чтоб не напугать тебя… Я давно хотел поговорить с тобой…
- Напрасная забота! - возразила она. - Я знала и без тебя.
- Как знала? - спросил он с удивлением.
- Так. Сонечка говорила со мной, выпытывала из меня, язвила, даже учила, как мне вести себя с тобой.
- И ты мне ни слова, Ольга! - упрекнул он.
- Ты мне тоже до сих пор не сказал ничего о своей заботе!
- Что ж ты отвечала ей? - спросил он.
- Ничего! Что было отвечать на это? Покраснела только.
- Боже мой! До чего дошло: ты краснеешь! - с ужасом сказал он. - Как мы неосторожны! Что выйдет из этого?
Он вопросительно глядел на неё.
- Не знаю, - кратко сказала она.
Обломов думал успокоиться, разделив заботу с Ольгой, почерпнуть в её глазах и ясной речи силу воли и вдруг, не найдя живого и решительного ответа, упал духом.
Лицо у него подёрнулось нерешительностью, взгляд уныло блуждал вокруг. Внутри его уже разыгрывалась лёгкая лихорадка. Он почти забыл про Ольгу; перед ним толпились: Сонечка с мужем, гости; слышались их толки, смех.
Ольга вместо обыкновенной своей находчивости молчит, холодно смотрит на него и ещё холоднее говорит своё «не знаю». А он не потрудился или не умел вникнуть в сокровенный смысл этого «не знаю».
И он молчал: без чужой помощи мысль или намерение у него не созрело бы и, как спелое яблоко, не упало бы никогда само собою: надо его сорвать.
Ольга поглядела несколько минут на него, потом надела мантилью, достала с ветки косынку, не торопясь надела на голову и взяла зонтик.
- Куда? Так рано! - вдруг, очнувшись, спросил он.
- Нет, поздно. Ты правду сказал, - с задумчивым унынием говорила она, - мы зашли далеко, а выхода нет: надо скорей расстаться и замести след прошлого. Прощай! - сухо, с горечью, прибавила она и, склонив голову, пошла было по дорожке.
- Ольга, помилуй, бог с тобой! Как не видаться! Да я… Ольга!
Она не слушала и пошла скорее; песок сухо трещал под её ботинками.
- Ольга Сергеевна! - крикнул он.
Не слышит, идёт.
- Ради бога, воротись! - не голосом, а слезами кричал он. - Ведь и преступника надо выслушать… Боже мой! Есть ли сердце у ней?.. Вот женщины!
Он сел и закрыл обеими руками глаза. Шагов не стало слышно.
- Ушла! - сказал он почти в ужасе и поднял голову.
Ольга перед ним.
Он радостно схватил её руку.
- Ты не ушла, не уйдёшь?.. - говорил он. - Не уходи: помни, что если ты уйдёшь - я мёртвый человек!
- А если не уйду, я преступница и ты тоже: помни это, Илья.
- Ах, нет…
- Как нет? Если Сонечка с мужем застанет нас ещё раз вместе, - я погибла.
Он вздрогнул.
- Послушай, - торопливо и запинаясь, начал он, - я не всё сказал… - и остановился.
То, что дома казалось ему так просто, естественно, необходимо, так улыбалось ему, что было его счастьем, вдруг стало какой-то бездной. У него захватывало дух перешагнуть через неё. Шаг предстоял решительный, смелый.
- Кто-то идёт! - сказала Ольга.
В боковой дорожке послышались шаги.
- Уж не Сонечка ли? - спросил Обломов, с неподвижными от ужаса глазами.
Прошло двое мужчин с дамой, незнакомые. У Обломова отлегло от сердца.
- Ольга, - торопливо начал он и взял её за руку, - пойдём отсюда вон туда, где никого нет. Сядем здесь.