Он посадил её на скамью, а сам сел на траве, подле неё.
- Ты вспыхнула, ушла, а я не всё сказал, Ольга, - проговорил он.
- И опять уйду и не ворочусь более, если ты будешь играть мной, - заговорила она. - Тебе понравились однажды мои слёзы, теперь, может быть, ты захотел бы видеть меня у ног своих и так, мало-помалу, сделать своей рабой, капризничать, читать мораль, потом плакать, пугаться, пугать меня, а после спрашивать, что нам делать? Помните, Илья Ильич, - вдруг гордо прибавила она, встав со скамьи, - что я много выросла с тех пор, как узнала вас, и знаю, как называется игра, в которую вы играете… но слёз моих вы больше не увидите…
- Ах, ей-богу, я не играю! - сказал он убедительно.
- Тем хуже для вас, - сухо заметила она. - На все ваши опасения, предостережения и загадки я скажу одно: до нынешнего свидания я вас любила и не знала, что мне делать; теперь знаю, - решительно заключила она, готовясь уйти, - и с вами советоваться не стану.
- И я знаю, - сказал он, удерживая её за руку и усаживая на скамью, и на минуту замолчал, собираясь с духом.
- Представь, - начал он, - сердце у меня переполнено одним желанием, голова - одной мыслью, но воля, язык не повинуются мне: хочу говорить, и слова нейдут с языка. А ведь как просто, как… Помоги мне, Ольга.
- Я не знаю, что у вас на уме…
- О, ради бога, без этого вы: твой гордый взгляд убивает меня, каждое слово, как мороз, леденит…
Она засмеялась.
- Ты сумасшедший! - сказала она, положив ему руку на голову.
- Вот так, вот я получил дар мысли и слова! Ольга, - сказал он, став перед ней на колени, - будь моей женой!
Она молчала и отвернулась от него в противоположную сторону.
- Ольга, дай мне руку! - продолжал он.
Она не давала. Он взял сам и приложил к губам. Она не отнимала. Рука была тепла, мягка и чуть-чуть влажна. Он старался заглянуть ей в лицо - она отворачивалась всё больше.
- Молчание? - сказал он тревожно и вопросительно, целуя ей руку.
- Знак согласия! - договорила она тихо, всё ещё не глядя на него.
- Что ты теперь чувствуешь? Что думаешь? - спросил он, вспоминая мечту свою о стыдливом согласии, о слезах.
- То же, что ты, - отвечала она, продолжая глядеть куда-то в лес; только волнение груди показывало, что она сдерживает себя.
«Есть ли у ней слёзы на глазах?» - думал Обломов, но она упорно смотрела вниз.
- Ты равнодушна, ты покойна? - говорил он, стараясь притянуть её за руку к себе.
- Не равнодушна, но покойна.
- Отчего ж?
- Оттого, что давно предвидела это и привыкла к мысли.
- Давно! - с изумлением повторил он.
- Да, с той минуты, как дала тебе ветку сирени… я мысленно назвала тебя…
Она не договорила.
- С той минуты!
Он распахнул было широко объятия и хотел заключить её в них.
- Бездна разверзается, молнии блещут… осторожнее! - лукаво сказала она, ловко ускользая от объятий и устраняя руки его зонтиком.
Он вспомнил грозное «никогда» и присмирел.
- Но ты никогда не говорила, даже ничем не выразила… - говорил он.
- Мы не выходим замуж, нас выдают или берут.
- С той минуты… ужели?.. - задумчиво повторил он.
- Ты думал, что я, не поняв тебя, была бы здесь с тобою одна, сидела бы по вечерам в беседке, слушала и доверялась тебе? - гордо сказала она.
- Так это… - начал он, меняясь в лице и выпуская её руку.
У него шевельнулась странная мысль. Она смотрела на него с спокойной гордостью и твёрдо ждала; а ему хотелось бы в эту минуту не гордости и твёрдости, а слёз, страсти, охмеляющего счастья, хоть на одну минуту, а потом уже пусть потекла бы жизнь невозмутимого покоя!
И вдруг ни порывистых слёз от неожиданного счастья, ни стыдливого согласия! Как это понять!
В сердце у него проснулась и завозилась змея сомнения… Любит она или только выходит замуж?
- Но есть другой путь к счастью, - сказал он.
- Какой? - спросила она.
- Иногда любовь не ждёт, не терпит, не рассчитывает… Женщина вся в огне, в трепете, испытывает разом муку и такие радости, каких…
- Я не знаю, какой это путь.
- Путь, где женщина жертвует всем: спокойствием, молвой, уважением и находит награду в любви… она заменяет ей всё.
- Разве нам нужен этот путь?
- Нет.
- Ты хотел бы этим путём искать счастья на счёт моего спокойствия, потери уважения?
- О нет, нет! Клянусь богом, ни за что, - горячо сказал он.
- Зачем же ты заговорил о нём?
- Право, и сам не знаю…
- А я знаю: тебе хотелось бы узнать, пожертвовала ли бы я тебе своим спокойствием, пошла ли бы я с тобой по этому пути? Не правда ли?
- Да, кажется, ты угадала… Что ж?
- Никогда, ни за что! - твёрдо сказала она.
Он задумался, потом вздохнул.
- Да, то ужасный путь, и много надо любви, чтоб женщине пойти по нём вслед за мужчиной, гибнуть - и всё любить.
Он вопросительно взглянул ей в лицо: она ничего; только складка над бровью шевельнулась, а лицо покойно.
- Представь, - говорил он, - что Сонечка, которая не стоит твоего мизинца, вдруг не узнала бы тебя при встрече!
Ольга улыбнулась, и взгляд её был так же ясен. А Обломов увлекался потребностью самолюбия допроситься жертв у сердца Ольги и упиться этим.
- Представь, что мужчины, подходя к тебе, не опускали бы с робким уважением глаз, а смотрели бы на тебя с смелой лукавой улыбкой…
Он поглядел на неё: она прилежно двигает зонтиком камешек по песку.
- Ты вошла бы в залу, и несколько чепцов пошевелилось бы от негодования; какой-нибудь один из них пересел бы от тебя… а гордость бы у тебя была всё та же, а ты бы сознавала ясно, что ты выше и лучше их.
- К чему ты говоришь мне эти ужасы? - сказала она покойно. - Я не пойду никогда этим путём.
- Никогда? - уныло спросил Обломов.
- Никогда! - повторила она.
- Да, - говорил он задумчиво, - у тебя недостало бы силы взглянуть стыду в глаза. Может быть, ты не испугалась бы смерти: не казнь страшна, но приготовления к ней, ежечасные пытки, ты бы не выдержала и зачахла - да?
Он всё заглядывал ей в глаза, что она.
Она смотрит весело; картина ужаса не смутила её; на губах её играла лёгкая улыбка.
- Я не хочу ни чахнуть, ни умирать! Всё не то, - сказала она, - можно нейти тем путём и любить ещё сильнее.
- Отчего же бы ты не пошла по этому пути, - спросил он настойчиво, почти с досадой, - если тебе не страшно?..
- Оттого, что на нём… впоследствии всегда… расстаются, - сказала она, - а я… расстаться с тобой!..
Она остановилась, положила ему руку на плечо, долго глядела на него и вдруг, отбросив зонтик в сторону, быстро и жарко обвила его шею руками, поцеловала, потом вся вспыхнула, прижала лицо к его груди и прибавила тихо:
- Никогда!
Он испустил радостный вопль и упал на траву к её ногам. 1857 года
Обломов сиял, идучи домой. У него кипела кровь, глаза блистали. Ему казалось, что у него горят даже волосы. Так он и вошёл к себе в комнату - и вдруг сияние исчезло и глаза в неприятном изумлении остановились неподвижно на одном месте: в его кресле сидел Тарантьев.
- Что это тебя не дождёшься? Где ты шатаешься? - строго спросил Тарантьев, подавая ему свою мохнатую руку. - И твой старый чорт совсем от рук отбился: спрашиваю закусить - нету, водки - и той не дал.
- Я гулял здесь в роще, - небрежно сказал Обломов, ещё не опомнясь от обиды, нанесённой появлением земляка, и в какую минуту!
Он забыл ту мрачную сферу, где долго жил, и отвык от её удушливого воздуха. Тарантьев в одно мгновенье сдёрнул его будто с неба опять в болото. Обломов мучительно спрашивал себя: зачем пришёл Тарантьев? надолго ли? - терзался предположением, что, пожалуй, он останется обедать и тогда нельзя будет отправиться к Ильинским. Как бы спровадить его, хоть бы это стоило некоторых издержек, - вот единственная мысль, которая занимала Обломова. Он молча и угрюмо ждал, что скажет Тарантьев.
- Что ж ты, земляк, не подумаешь взглянуть на квартиру? - спросил Тарантьев.
- Теперь это не нужно, - сказал Обломов, стараясь не глядеть на Тарантьева. - Я… не перееду туда.
- Что-о? Как не переедешь? - грозно возразил Тарантьев. - Нанял, да не переедешь? А контракт?
- Какой контракт?
- Ты уж и забыл? Ты на год контракт подписал. Подай восемьсот рублей ассигнациями, да и ступай куда хочешь. Четыре жильца смотрели, хотели нанять: всем отказали. Один нанимал на три года.
Обломов теперь только вспомнил, что в самый день переезда на дачу Тарантьев привёз ему бумагу, а он второпях подписал, не читая.
«Ах, боже мой, что я наделал!» - думал он.
- Да мне не нужна квартира, - говорил Обломов, - я еду за границу…
- За границу! - перебил Тарантьев. - Это с этим немцем? Да где тебе, не поедешь!
- Отчего не поеду? У меня и паспорт есть: вот я покажу. И чемодан куплен.
- Не поедешь! - равнодушно повторил Тарантьев. - А ты вот лучше деньги-то за полгода вперёд отдай.
- У меня нет денег.
- Где хочешь достань; брат кумы, Иван Матвеич, шутить не любит. Сейчас в управу подаст: не разделаешься. Да я свои заплатил, отдай мне.
- Ты где взял столько денег? - спросил Обломов.
- А тебе что за дело? Старый долг получил. Давай деньги! Я за тем приехал.
- Хорошо, я на днях приеду и передам квартиру другому, а теперь я тороплюсь…
Он начал застёгивать сюртук.
- А какую тебе квартиру нужно? Лучше этой во всём городе не найдёшь. Ведь ты её видал? - сказал Тарантьев.
- И видеть не хочу, - отвечал Обломов, - зачем я туда перееду? Мне далеко…
- От чего? - грубо спросил Тарантьев.
Но Обломов не сказал, от чего.
- От центра, - прибавил он потом.
- От какого это центра? Зачем он тебе нужен? Лежать-то?
- Нет, уж я теперь не лежу.
- Что так?
- Так. Я… сегодня… - начал Обломов.
- Что? - перебил Тарантьев.
- Обедаю не дома…
- Ты деньги-то подай, да и чёрт с тобой!
- Какие деньги? - с нетерпением повторил Обломов. - Я на днях заеду на квартиру, переговорю с хозяйкой.
- Какая хозяйка? Кума-то? Что она знает? Баба! Нет, ты поговори с её братом - вот увидишь!
- Ну хорошо; я заеду и переговорю.
- Да, жди тебя! Ты отдай деньги, да и ступай.
- У меня нет; надо занять.
- Ну так заплати же мне теперь, по крайней мере, за извозчика, - приставал Тарантьев, - три целковых.
- Где же твой извозчик? И за что три целковых?
- Я отпустил его. Как за что? И то не хотел везти: «по песку-то?», говорит. Да отсюда три целковых - вот двадцать два рубля!
- Отсюда дилижанс ходит за полтинник, - сказал Обломов, - на вот!
Он достал ему четыре целковых. Тарантьев спрятал их в карман.
- Семь рублей ассигнациями за тобой, - прибавил он. - Да дай на обед!
- На какой обед?
- Я теперь в город не поспею: на дороге в трактире придётся; тут всё дорого: рублей пять сдерут.
Обломов молча вынул целковый и бросил ему. Он не садился от нетерпения, чтоб Тарантьев ушёл скорей; но тот не уходил.
- Вели же мне дать чего-нибудь закусить, - сказал он.
- Ведь ты хотел в трактире обедать? - заметил Обломов.
- Это обедать! А теперь всего второй час.
Обломов велел Захару дать чего-нибудь.
- Ничего нету, не готовили, - сухо отозвался Захар, глядя мрачно на Тарантьева. - А что, Михей Андреич, когда принесёте барскую рубашку да жилет?..
- Какой тебе рубашки да жилета? - отговаривался Тарантьев. - Давно отдал.
- Когда это? - спросил Захар.
- Да не тебе ли в руки отдал, как вы переезжали? А ты куда-то сунул в узел да спрашиваешь ещё…
Захар остолбенел.
- Ах ты, господи! Что это, Илья Ильич, за срам такой! - возразил он, обратясь к Обломову.
- Пой, пой эту песню! - возразил Тарантьев. - Чай, пропил, да и спрашиваешь…
- Нет, я ещё отроду барского не пропивал! - захрипел Захар. - Вот вы…
- Перестань, Захар! - строго перебил Обломов.
- Вы, что ли, увезли одну половую щётку да две чашки у нас? - спросил опять Захар.
- Какие щётки? - загремел Тарантьев. - Ах ты, старая шельма! Давай-ка лучше закуску!
- Слышите, Илья Ильич, как лается? - сказал Захар. - Нет закуски, даже хлеба нет дома, и Анисья со двора ушла, - договорил он и ушёл.
- Где ж ты обедаешь? - спросил Тарантьев. - Диво, право: Обломов гуляет в роще, не обедает дома… Когда ж ты на квартиру-то? Ведь осень на дворе. Приезжай посмотреть.
- Хорошо, хорошо, на днях…
- Да деньги не забудь привезти!
- Да, да, да… - нетерпеливо говорил Обломов.
- Ну, не нужно ли чего на квартире? Там, брат, для тебя выкрасили полы и потолки, окна, двери - всё: больше ста рублей стоит.
- Да, да, хорошо… Ах, вот что я хотел тебе сказать, - вдруг вспомнил Обломов:- сходим, пожалуйста, в палату, нужно доверенность засвидетельствовать…
- Что я тебе за ходатай достался? - отозвался Тарантьев.
- Я тебе прибавлю на обед, - сказал Обломов.
- Туда сапог больше изобьёшь, чем ты прибавишь.
- Ты поезжай, заплачу.
- Нельзя мне в палату идти, - мрачно проговорил Тарантьев.
- Отчего?
- Враги есть, злобствуют на меня, ковы строят, как бы погубить.
- Ну хорошо, я сам съезжу, - сказал Обломов и взялся за фуражку.
- Вот, как приедешь на квартиру, Иван Матвеич тебе всё сделает. Это, брат, золотой человек, не чета какому-нибудь выскочке-немцу! Коренной, русский служака, тридцать лет на одном стуле сидит, всем присутствием вертит, и деньжонки есть, а извозчика не наймёт; фрак не лучше моего; сам тише воды, ниже травы, говорит чуть слышно, по чужим краям не шатается, как твой этот…